<lie>

Есть теория, согласно которой в том случае, если кто-то точно выяснит, для чего и зачем появилась Вселенная, она тут же исчезнет, и ее заменит нечто другое, еще более бессмысленное и необъяснимое.
Есть другая теория, согласно которой это уже произошло.

Началось это так:
В начале была создана Вселенная. Это у многих вызвало крайнее раздражение, и в основном рассматривалось как плохой ход.

Когда он слышал слова «расовое равенство» или «высокая мораль», он раздраженно сопел и доставал с полки словарь, и когда он слышал звон монет, особенно большого количества монет, он раздраженно сопел, доставал с полки свод законов и выбрасывал его в окно.

— Близкий друг? — осведомился воген, который где-то подцепил это выражение, и теперь решил ввернуть его в разговор.
— Да нет, — ответил Хэлфрунт, — при том, чем я занимаюсь, я не завожу близких друзей.
— А, — хрюкнул воген, — профессиональное отстранение.
— Нет, — весело пояснил Хэлфрунт, — просто не умею.

Он точно знал, что есть и другие, более важные причины, но они были надежно похоронены в темных замкнутых отделах двух его мозгов. Ему бы очень хотелось, чтобы эти темные замкнутые отделы двух его мозгов исчезли, потому что иногда они вдруг раскрывались, и оттуда на свет появлялись странные мысли, шебуршились у него в мозгах и пытались отвлечь его от того, что он считал главным своим занятием — то есть от легкой и приятной жизни.

Это и было вкратце сформулировано в вывеске, на которую указывало ветвистое щупальце: Неточности Путеводителя точно определены. Неточности реальности — нет.
Это, кстати, приводило к интересным последствиям. К примеру, когда редакторов Путеводителя привлекли к суду семьи погибших в результате невнимательного прочтения не очень точной статьи о планете Трааль (там было сказано: В Траальском Национальном заповеднике туристы могут угоститься излюбленным местным блюдом — мозгом прожорного заглотозавера вместо В Траальском Национальном заповеднике туристы могут угостить излюбленным местным блюдом — мозгом — прожорного заглотозавера), редакторы заявили, что первый вариант предложения более приемлем с эстетической точки зрения, прибегли к услугам квалифицированного поэта, который под присягой показал, что Красота есть Истина, а Истина — Красота, и этим надеялись доказать, что виновная сторона в данном процессе — сама Жизнь, равно отрицающая как Истину, так и Красоту. Судьи прислушались к этому мнению, и в заключительной речи вынесли решение, согласно которому Жизнь, за неуважение к суду, была законодательно отнята у всех присутствующих, после чего отправились играть в ультрагольф.

Зафод постучал правым лбом по стенке кабины. Мне это не нужно, подумал он, из всего, что есть на свете, мне это нужно меньше всего. Он не просил переносить его сюда. Если бы в этот момент его спросили, где он хочет быть, он бы, наверное, ответил, что хотел бы лежать на пляже в окружении полусотни красоток и небольшой группы экспертов по новым способам ублаготворения Зафода Библброкса полусотней красоток. Так он отвечал обычно. Сейчас он добавил бы к этому что-нибудь трогательное насчет еды.
Вот уж чем он не хотел сейчас заниматься, так это розысками человека, который правит Вселенной, то есть делает именно то, что может прекрасно продолжать делать и дальше, потому что если бы он перестал делать это, за это взялся бы кто-нибудь другой. А больше всего ему не хотелось стоять в вестибюле и спорить с лифтом.

Современные лифты — странные и сложные создания. Древняя помесь электрической лебедки и кабины «Грузоподъемность 4 человека» относится к Счастливому Вертикальному Транспортеру Персонала корпорации Сириус Кибернетикс примерно так же, как банка парижской зелени относится к общенациональной экологической демонстрации в защиту вымирающего прожорного заглотозавера.
Это потому, что они работают на любопытном принципе «расфокусированного темпорального восприятия». Другими словами, они обладают способностью смутно видеть непосредственное будущее, что, по идее, дает лифту способность приехать к вам на этаж еще до того, как вы решили, что он вам нужен, и, таким образом, устраняет изнурительные временные промежутки, в которые приходится ждать лифт, курить, болтать со старыми и заводить новых друзей.
Отнюдь не противоестественно, что многие лифты, наделенные разумом и способностью предвидеть будущее, впали в состояние жуткой депрессии от того, что им приходилось заниматься бессмыссленной ездой вверх-вниз, вверх-вниз, попробовали ехать в сторону, в порядке экзистенциального протеста потребовали участия в процессе принятия решений, и, наконец, предались тому, что ворчливо дулись на все и вся в подвалах.
Промотавшийся попутник, попавший на любую планету системы Сириуса, в настоящее время может без труда заработать тем, что наймется в психоаналитики к комплексующему лифту.

— Знаешь что? — спросил у Марвина Зафод.
— Больше, чем ты можешь вообразить.

— Это Библброкс! — закричала она.
Зафод с недоверием присмотрелся к нему. Еще одна бомба угодила в небоскреб.
— Черта с два! — крикнул он. — Это Библброкс! А ты кто?
— Друг! — крикнула в ответ фигура. Она побежала к Зафоду.
— Неужто? — усомнился Зафод. — Чей-то определенный друг, или просто вообще хорошо относишься к людям?

Он чувствовал, что жизнь его достигла самой нижней точки. Его переполняла ярость, его переполняло одиночество, его переполняло чувство, что никто его не любит. В конце концов его переполнило чувство, что чему быть, того не избежать.

Вселенная, как уже отмечалось, вызывает некоторый дискомфорт своей величиной. Впрочем, большинство ее обитателей предпочитают не обращать на этот факт внимания.
Многие из них с огромным удовольствием взяли бы и обменяли эту Вселенную на меньшую, построенную ими самими. Что, кстати, большинство из них и делает.
Например, вокруг одной звезды в Восточной Спиральной Ветви Галактики вращается большая лесистая планета Оглорун, все «разумное» население которой всю свою жизнь проводит на одном большом и перенаселенном оглореховом дереве. На этом дереве они рождаются, живут, влюбляются, вырезают на его коре крошечные трактаты о смысле жизни, отсутствии смысла жизни, необходимости контроля над рождаемостью, ведут неимоверно малые войны, и в конце концов умирают, и их хоронят, подвешивая к самым далеким внешним ветвям кроны.
Единственные оглоеды, которым хоть раз удалось покинуть это дерево это те, кого вышвырнули за жуткое преступление: они думали, есть ли другие деревья, которые могут поддерживать жизнь, или на самом деле это просто иллюзия, внушенная неумеренным употреблением оглорехов.
Хотя их поведение и может показаться экзотическим, на самом деле в Галактике нет формы жизни, которая в той или иной мере не была бы повинной в таком образе жизни; поэтому Тотально-Воззренческий Вихрь и вызывает такой ужас.
А если конкретнее, вот почему: когда вы попадаете в Тотально-Воззренческий Вихрь, вы видите сразу всю невообразимую бесконечность всего сущего, и где-то в углу — малюсенькую стрелку, указывающую на микроскопическую точку, и надпись: Это ты.

Построение Тотально-Воззренческим Вихрем картины всей Вселенной основано на принципе экстраполяционного анализа материи.
То есть: поскольку на каждую частицу материи во Вселенной так или иначе влияют любые другие частицы материи во Вселенной, теоретически возможно экстраполировать, то есть, проще говоря, вывести все сущее каждое солнце, каждую планету, их орбиты, их состав, историю экономического и общественного развития — основываясь на данных о, скажем, куске шоколадного торта.
Изобретатель Тотально-Воззренческого Вихря изобрел его, в основном, чтобы досадить своей жене.
Трин Трагула — так его звали — был мечтателем, мыслителем, философом, наблюдающим жизнь, или — как его называла жена — идиотом.
И она постоянно его пилила за то, что он абсолютно бесполезно тратил время на то, чтобы сидеть, уставясь в пустоту, или размышлять над принципом действия скрепок, или проводить спектральный анализ кусков шоколадного торта.
— Нужно же иметь чувство меры! — говорила она иногда по тридцать восемь раз на дню.
И тогда он сказал: — Ну, я ей покажу!
И построил Тотально-Воззренческий Вихрь, и показал.
К одному концу он подключил всю Вселенную, экстраполированную из куска шоколадного торта, а к другому — свою жену. И когда он нажал на кнопку, она в одно мгновение увидела непостижимую бесконечность всего сущего, и себя по сравнению с ней.
К ужасу Трина Трагулы, ее разум не перенес шока, что вызвало полную аннигиляцию ее мозга. К его удовлетворению, он понял, что убедительно доказал, что если во Вселенной этого размера жизнь намерена продолжать свое существование, ей придется смириться с тем, что единственное, чего она не может себе позволить — это чувство меры.

Ему чем-то понравился Зафод Библброкс, который был действительно одаренным человеком, даже если все его таланты были отмечены преимущественно знаком «минус».

Вся Вселенная. Он видел, как перед ним простерлась вся Вселенная — все сущее. И вместе с этим пришло необычайно ясное понимание того, что он был самой важной ее частью. Одно дело — когда у тебя просто мания величия. И совсем другое — когда машина прямо говорит, что у тебя для этого есть основания.

— Привет, ребята, вы должны быть так рады меня видеть, что у вас, наверное, слов нет, чтобы сказать, какой я крутой.

Он глубоко и обреченно вздохнул. На самом деле ему не нужно было глубоко вздыхать, потому что его тело снабжалось жуткой смесью различных газов, необходимых для поддержания его жизнедеятельности, через маленькое внутривенное устройство. Однако у любого создания, каким бы образом не поддерживался его обмен веществ, бывают моменты, когда просто необходимо глубоко и обреченно вздохнуть.

Изменение хода истории — тоже не проблема, потому что ход истории не так то просто изменить: отдельные исторические события подходят друг к другу точно, как частицы головоломки. Все действительно важные перемены уже произошли до тех событий, на которые они предположительно должны повлиять, и поэтому в конце концов все просто приходит к общему знаменателю.

— Смешная штука — жизнь, — сказала вторая.
— Это уж что ты сам с ней сделаешь, — отозвалась первая, и они снова погрузились в молчание.

— Но я не хочу есть животное, которое стоит передо мной, и приглашает меня его съесть, — сказал Артур. — Это жестоко.
— Лучше, чем есть животное, которое не хочет, чтобы его съели, — заметил Зафод.

— Ладно, — сказал Форд. — Забудем. Я хочу сказать… я хочу сказать… Слушай, для начала — ты знаешь, как началась Вселенная?
— Наверно, нет, — сказал Артур, который уже пожалел, что завел этот разговор.
— Ладно, — сказал Форд. — Представь. Себе. Вот. Берешь эту ванну. Вот. Большую круглую ванну. А сделана она из черного дерева.
— А где я ее возьму? Черное дерево исчезло вместе с Землей.
— Неважно.
— Это ты всегда говоришь.
— Слушай меня.
— Ладно.
— Берешь эту ванну, понял? Представь себе, что ты берешь эту ванну. И она из черного дерева. И в форме конуса.
— Конуса? — спросил Артур. — Кому нужна ванна в форме…
— Шшшш! — сказал Форд. — В форме конуса. И вот что ты с ней делаешь, понял: ты ее наполняешь чистым белым песком, понял? Или сахарным песком. Чистым белым песком и/или сахаром. Чем угодно. Неважно. Сахар сойдет. А когда ты ее наполнишь, ты выдергиваешь пробку… ты меня слушаешь?
— Слушаю.
— Ты выдергиваешь пробку, и все это высыпается, высыпается такими завихрениями, из дырки.
— Понятно.
— Ничего тебе не понятно. Абсолютно ничего тебе не понятно. Я еще не добрался до хитрого места. Хочешь, расскажу, в чем хитрость?
— Расскажи, в чем хитрость.
— Сейчас я тебе расскажу, в чем хитрость.
Форд подумал немного, пытаясь вспомнить, в чем же была хитрость.
— Хитрость, — сказал он, — вот в чем. Ты снимаешь все это на пленку.
— Хитро, — согласился Артур.
— У тебя есть камера, и ты снимаешь все это на пленку.
— Хитро.
— Это еще не хитрое место. А вот и хитрое место, теперь я вспомнил, в чем же хитрость. Хитрость в том, что ты теперь прокручиваешь пленку… задом наперед!
— Задом наперед?
— Именно. То, что ты прокручиваешь ее задом наперед, это и есть хитрое место. Ну вот, а потом ты просто сидишь и смотришь, как все, что было в этой ванне просто как бы вливается в нее обратно через дырку, и завихряется, и постепенно снова ее заполняет. Понял?
— Так и началась Вселенная? — спросил Артур.
— Нет, — сказал Форд, — но это отличный вид отдыха.

Дальше стоял огромный роскошный лимурабль. Очевидно, его строили с единственной целью — заставить соседей задохнуться от зависти. И цветом, и роскошью отделки он ясно говорил: «Мой хозяин не только достаточно богат, чтобы позволить себе меня, он еще достаточно богат, чтобы не принимать меня всерьез». Он был чудовищно роскошен.

Вот пример:
Вселенная — несколько полезных фактов.
@Item = 1. Площадь: Бесконечная. Галактический Путеводитель для Путешествующих Автостопом предлагает для понятия «бесконечность» следующее определение: Бесконечный значит больший, чем что бы то ни было, и еще чуть-чуть больше. И даже еще намного больше, на самом деле, умопомрачительно огромный, абсолютно сногсшибающих размеров, «ну это вообще…» вот какой. Бесконечный значит настолько большой, что, по сравнению с ним, даже бескрайний кажется козявкой. Великанский помножить на колоссальный помножить на ошеломляюще гигантский — вот примерно то, что мы пытаемся здесь объяснить.
@Item = 2. Импорт: Нет. Невозможно импортировать что-то в район с бесконечной площадью, поскольку за его пределами просто нет ничего, откуда можно что-то импортировать.
@item = 3. Экспорт: Нет. Смотри Импорт.
@item = 4. Население: Нет. Как известно, существует бесконечно много планет, просто потому, что в бесконечном пространстве им всем хватает места. Однако не все из них населены. Следовательно, должно существовать конечное число населенных планет. Любое конечное число, поделенное на бесконечность, стремится к нулю так быстро, что результат просто невозможно заметить, так что в среднем население населенной планеты в этой Вселенной, можно сказать, равно нулю. Отсюда следует, что население всей Вселенной тоже равно нулю, а те, кто встречается вам время от времени только продукт вашего больного воображения.
@item = 5. Денежная единица: Нет. Вообще говоря, во вселенной есть три свободно конвертируемые денежные единицы, но они не считаются. Курс альтаирского доллара только что упал ниже нуля, флайнианская буса камешков обменивается только на другую флайнианскую бусу камешков, а с тригантским пу — совсем особый разговор. Его обменный курс — восемь нинги за один пу — достаточно прост, но, поскольку один нинги — это треугольная резиновая монета с длиной стороны десять тысяч двести километров, никому еще не удалось собрать достаточно нинги, чтобы обменять их на один пу. Нинги же к свободно конвертируемой валюте не относятся, потому что Галактибанк отказывается связываться с разменной монетой. Исходя из этого, легко доказать, что Галактибанк — тоже продукт больного воображения.
@item = 6. Искусство: Нет. Цель искусства: отражать все сущее, а такого большого зеркала просто не найдешь — см. пункт 1.
@item = 7. Секс: Нет. Ну, на самом-то деле есть, и его даже слишком много, в основном из-за отсутствия денег, торговли, банков, искусства, и всего остального, чем могло бы заняться несуществующее население Вселенной. Однако мы не будем здесь долго об этом распространяться, потому что эта проблема неимоверно сложна.

История любой крупной галактической цивилизации проходит три резко отличных фазы: фазы Выживания, Вопроса и Искушенности, известных также под названиями Что-, Зачем-, и Где-фаз.
К примеру, первая фаза определяется вопросом Что мы будем есть? вторая — Зачем мы едим? а третья — Где мы сегодня поужинаем?

— Ты хочешь сказать, — спросил Артур, — что можешь читать мои мысли?
— Да, — сказал Марвин.
Артур был поражен.
— Ну и…
— Меня удивляет, как мало их нужно для твоей нормальной жизнедеятельности.
— А, — сказал Артур. — Это оскорбление?
— Да, — ответил Марвин.
— Не обращай на него внимания, — сказал Зафод. — Он выпендривается.
— Выпендриваюсь? — Марвин изобразил что-то вроде пародии на крайнее удивление. — К чему мне выпендриваться? Жизнь и так достаточно тяжела, чтобы тратить на это время.

А то я себе должен кучу денег.

— Время — просто красивое слово, — сказал он.

У соседней двери стояли врач, философ-логик, и ихтиолог. Их за невиданную сумму привезли с Максимегалона, чтобы они попытались уговорить вокалиста выступить. Вокалист заперся в ванной, прихватив с собой пригоршню таблеток, и отказывался выходить, пока ему убедительно не докажут, что он не рыбка. Бас-гитарист занимался тем, что расстреливал из автомата стены своей каюты, а барабанщика вообще не могли найти.
Лихорадочные поиски привели к тому, что его обнаружили на пляже Сантрагинуса V за сотню световых лет от Какрафуна, где, как он объяснил, он уже полчаса был вполне счастлив, и только что нашел маленький камешек, с которым собирается подружиться.

Здесь стоит напомнить, что Форд, первый раз повстречавшись с людьми, выдвинул теорию, чтобы объяснить их забавную привычку постоянно говорить и повторять самые-самые очевидные вещи, типа «Прекрасная погода», или «Как ты вырос», или «Ясно. Значит, мы погибнем».
Сначала он решил, что если люди не будут упражнять губы, у них зарастут рты.
Понаблюдав за ними несколько месяцев, он выдвинул вторую теорию: «Если люди не будут упражнять губы, у них начнут работать мозги».
На самом деле, вторая теория более верна для белцеребонцев с Какрафуна.
Белцеребонцы постоянно вызывали комплекс неполноценности у соседних народов, поскольку были не только одним из самых просвещенных и гармоничных народов в Галактике, но еще и одним из самых тихих.
В наказание за такое поведение, которое все посчитали нагло самоуверенным и провокационным, Галактический Трибунал приговорил их к заражению самой жестокой из всех социальных болезней — телепатии. В результате, чтобы предотвратить разглашение любой мысли, которая появлялась у них в голове, во всеуслышание в радиусе пяти миль, им приходилось постоянно и очень громко говорить о погоде, болях в пояснице, вчерашнем матче, и о том, каким шумным местом вдруг стал Какрафун.

Вот ведь в чем беда со средствами передвижения, думал он, — они просто не стоят тех усилий, которые нужно затратить, чтобы заставить их работать. На Земле — пока ее еще не снесли, чтобы построить новую гиперпространственную ветку — была проблема с машинами. Столько усилий шло на то, чтобы извлечь миллионы тонн густой черной жидкости из-под земли, где она была надежно спрятана во избежание всяких неприятностей, превратить ее в мазут и залить им всю округу, превратить ее в дым и сделать воздух почти непригодным для дыхания, и вылить остатки в море, что они не стоили того, что стало легко и быстро добираться из одного места в другое — особенно когда, добравшись туда, вы видели, что не стоило уезжать оттуда, чтобы убедиться, что здесь все очень похоже на то место, откуда вы уехали, то есть земля залита мазутом, в воздуха полно дыма, а в море мало рыбы.

Форд огляделся. Они стояли в длинном коридоре. Одна его стена была стальная, и выкрашена в тошнотворный светло-зеленый цвет, каким красят стены в школах, больницах, и сумасшедших домах, чтобы вызвать у тех, кто смотрит на эти стены, подавленное настроение.

Ученые особенно подчеркивали, что все будет просто прекрасно, при условии, что никто не будет паниковать, а будет просто делать то, что должен, так, как должен.

Любопытный факт, действительная важность которого до сих пор точно не установлено — около 85 % всех известных миров в Галактике, как примитивных, так и высокоразвитых, изобрели напиток, который называется «джинст онекам», или «джий`н`сст`онником», или «ДЖ-инзт^онегкм», или любой другой из тысячи, а может, и больше, вариаций на одну и ту же фонетическую тему. Сами напитки не имеют между собой ничего общего. Например, сивольвианский «дчинсто/ньикум» — обычная вода, подаваемая подогретой чуть выше комнатной температуры, а гаргакаканский «цзйинс-т'т-оонькам» одним своим запахом валит с ног коров в радиусе сотни метров; единственным, что их объединяет, является факт, что их названия в той или иной степени звучат одинаково, и то, что они были изобретены и названы до того, как миры, где они появились, вступили в контакт с инопланетными цивилизациями.
О чем это говорит? Неизвестно. Этот факт существует сам по себе. Теоретическая структуральная лингвистика рассматривает его, как досадное исключение, но он все равно существует. Старые структуральные лингвисты выходят из себя от ярости, когда молодые структуральные лингвисты упоминают о нем. Молодые структуральные лингвисты впадают в восторженное неистовство, ночи напролет споря об этом, убежденные, что они вот-вот сделают исключительно важное открытие. В конце концов они преждевременно становятся старыми структуральными лингвистами, и выходят из себя от ярости, слушая молодых… и т. д. Структуральная лингвистика и по сей день остается ареной ожесточенной борьбы различных школ, и большинство тех, кто ей занимается всерьез, слишком много времени проводят, пытаясь утопить свои проблемы в уискисс-одвой.

— Проблема с этим долгим путешествием в том, — продолжал капитан, что в конце концов начинаешь постоянно болтать сам с собой, а это очень надоедает, потому что в половине случаев точно знаешь, что ты собираешься сказать.
— Только в половине? — удивился Артур.
Капитан прикинул.
— Да, примерно в половине.

Главная проблема — вернее, одна из главных проблем, поскольку их несколько — одна из многих главных проблем с управлением людьми состоит в том, кого ты ставишь ими управлять; или, точнее, кому удается убедить людей позволить управлять ими.
Короче: всем известно, что те, кто больше всего хотят управлять людьми, именно по этой причине меньше всего годны для этого. Еще короче: любой, кто может убедить людей выбрать его Президентом, не должен ни под каким предлогом допускаться к этой работе. Совсем коротко: с людьми всегда проблемы.

На маленькой уединенной планете, затерявшейся нигде-то в глубинах пространства — нигде-то, потому что она была защищена мощным невероятностным полем, ключ к которому был только у шестерых во всей этой галактике — шел дождь.
Уже несколько часов лило, как из ведра. Дождь взбивал в пену морскую гладь, молотил по листьям деревьев, и уже превратил полоску некогда сухой земли на берегу в грязевую ванну.
Дождь плясал и барабанил по рифленой жестяной крыши маленькой хижины, что стояла в середине полоски некогда сухой земли. Он размыл утоптанную тропинку от хижины к морю, и разбросал морские раковины, которые были сложены в аккуратные кучки вдоль этой тропинки.
Благодаря жестяной крыше, шум дождя внутри хижины превращался в оглушительный грохот, но ее обитатель не обращал на это почти никакого внимания, поскольку все его внимание было обращено на нечто другое.
Он был высок, неуклюж, сутул, и его светлые волосы были мокры, потому что крыша протекала. Одежда его изрядно поизносилась, а глаза, хотя и были открыты, казались закрытыми.
Вся обстановка хижины состояла из старого кресла с продавленным сиденьем, старого стола с исцарапанной крышкой, старого матраса, нескольких подушек, и маленькой, но теплой печурки.
Еще там был старый и словно бы потрепанный кот, и именно к нему было приковано внимание обитателя хижины. Он склонился над котом.
— Киса, киса… — сказал он, — кис-кис-кис… киса хочет рыбки? Вкусный кусочек рыбки… киса хочет кусочек?
Кот, казалось, колебался. Он снизошел до того, чтобы тронуть кусок рыбы, который протягивал ему хозяин, лапой, но сразу же заинтересовался комочком пыли на полу.
— Если киса не будет есть рыбку, киса похудеет и кисы больше не будет. Я думаю, — добавил хозяин с сомнением в голосе.
— Я думаю, что так оно и будет, — сказал он, — но можно ли быть в этом уверенным?
Он снова протянул рыбу.
— Подумай, киса, — сказал он, — будешь ты есть рыбу или нет. Я думаю, лучше мне не вмешиваться.
Он вздохнул.
— Я думаю, что рыба вкусная, но ведь я также думаю, что дождь мокрый, так что кто я такой, чтобы судить об этом?
Он оставил рыбу на полу около кота, и уселся в кресло.
— А, я, кажется, вижу, что ты ешь ее, — сказал он через некоторое время, когда кот исчерпал развлекательные возможности комочка пыли, и повернулся к рыбе.
— Мне нравится, что я вижу, что ты ешь рыбку, — сказал хозяин, — потому что мне кажется, что если ты не будешь ее есть, тебя больше не будет.
Он взял со стола листок бумаги и огрызок карандаша. Он взял листок в одну руку, а карандаш в другую, и попытался привести их во взаимодействие разными способами. Сначала он попробовал подержать карандаш под бумагой, потом над бумагой, потом рядом с бумагой. Он попровал завернуть карандаш в бумагу, потом потер о бумагу тупой конец карандаша, а потом потер о бумагу острый конец карандаша. На бумаге появилась линия, и он обрадовался этому открытию, как радовался ему каждый день. Он взял со стола другой листок бумаги. На нем был кроссворд. Он недолго смотрел на него, и вписал несколько ответов. Потом он потерял к кроссворду интерес.
Он попробовал посидеть на своей руке, и его заинтересовал тот факт, что в его ногах есть кости.
— Рыбу привозят издалека, — сказал он, — по крайней мере, так мне говорят. Или я только думаю, что так мне говорят. Когда они прилетают, или я думаю, что они прилетают в шести черных блестящих кораблях, ты тоже думаешь, что ты их видишь? Что ты тогда видишь, киса?
Он посмотрел на кота, который был гораздо более занят срочным поглощением рыбы, чем этими рассуждениями.
— А когда я слышу их вопросы, ты слышишь их вопросы? Что для тебя значат их голоса? Может быть, ты думаешь, что они просто поют тебе песенки.
Он поразмыслил над этим, и увидел в своих рассуждениях слабое место.
— Может быть, они поют тебе песенки, а мне просто кажется, что они задают мне вопросы, — сказал он.
Он помолчал. Иногда молчал несколько дней, просто чтобы выяснить, на что это похоже.
— Как ты думаешь, они приходили сегодня? — спросил он. — Я думаю, да. На полу грязь, на столе сигареты и виски, на тарелке рыба для тебя, а в моей памяти — воспоминания о том, что они приходили. Конечно, я знаю, что это едва ли можно считать убедительным доказательством, но, в конце концов, других доказательств, кроме косвенных не бывает. Посмотри, что еще они мне оставили.
Он дотянулся до стола, и взял с него несколько предметов.
— Кроссворды, словари, и калькулятор.
Около часа он игрался с калькулятором. Кот тем временем заснул, а дождь снаружи не прекращался. Наконец, он отложил калькулятор.
— Я думаю, что, по всей вероятности, прав, думая, что они задают мне вопросы, — сказал он. — Приезжать издалека, и оставлять все это только ради того, чтобы спеть тебе песенку — довольно странное времяпрепровождение. Или мне так кажется. Кто знает, кто знает…
Он взял со стола сигарету и зажег ее от уголька из печки. Он глубоко затянулся и снова сел.
— Мне кажется, что я видел сегодня в небе другой корабль, — сказал он после долгого молчания. — Большой белый корабль. Я еще никогда не видел большого белого корабля, только шесть черных. И шесть зеленых. Большого белого не было. Может быть, иногда шесть маленьких черных кораблей могут выглядеть как один большой белый. Может быть, мне хочется виски. Да, это кажется более вероятным.
Он встал и нашел стакан, который валялся на полу рядом с матрасом. Он налил в него виски и снова сел.
— Может быть, кто-то еще ко мне прилетел, — сказал он.
В ста метрах от хижины, омываемый потоками дождя, лежал звездный корабль Золотое Сердце.
Открылся люк, и из корабля вышли трое, прижавшись друг к другу, чтобы хоть чуть-чуть укрыться от дождя.
— Туда? — Триллиан пришлось кричать, чтобы дождь не заглушил ее голос.
— Да, — сказал Зарнивуп.
— В эту развалюху?
— Да.
— Жуть, — сказал Зафод.
— Но этого места просто не может быть, — сказала Триллиан, — мы попали совсем не туда. Нельзя управлять Вселенной из хижины с жестяной крышей.
Они побежали под дождем, и прибежали к хижине насквозь промокшие. Они постучали. Их била дрожь.
Дверь открылась.
— Здравствуйте, — сказал хозяин.
— Э-э… извините, — сказал Зарнивуп. — У меня есть основания полагать…
— Это вы правите Вселенной? — выпалил Зафод.
Хозяин улыбнулся.
— Стараюсь этого не делать, — сказал он. — Вы промокли?
Зафод был сражен.
— Промокли? — завопил он. — Разве не видно, что мы промокли?
— Это видно мне, — ответил хозяин, — а что чувствуете при этом вы совсем другое дело. Если вы полагаете, что в тепле вы обсохнете, вам лучше войти.
Они вошли.
Они оглядели крошечную хижину, Зарнивуп с легкой неприязнью, Триллиан с интересом, Зафод с восторгом.
— Э-э… — сказал Зафод, — как вас зовут?
Хозяин с сомнением поглядел на него.
— Не знаю. А почему вам кажется, что у меня должно быть имя? Мне кажется очень странным, что у облачка смутных ощущений должно быть имя.
Он предложил Триллиан сесть в кресло. Сам он сел на подлокотник, Зарнивуп, прямой, как палка, прислонился к столу, а Зафод улегся на матрас.
— Во! — сказал Зафод. — Средоточие власти!
И он почесал кота за ухом.
— Послушайте, — сказал Зарнивуп. — Я должен задать вам несколько вопросов.
— Пожалуйста, — мягко сказал хозяин, — можете спеть песенку моему коту, если хотите.
— Ему это понравится? — спросил Зафод.
— Лучше спросить у него, — ответил хозяин.
— Он умеет говорить? — удивился Зафод.
— Я не помню, чтобы он когда-либо говорил, — ответил хозяин, — но на меня полагаться не стоит.
Зарнивуп вытащил из кармана несколько листков.
— Итак, — начал он. — Вы правите Вселенной, верно?
— Откуда я могу знать? — сказал хозяин.
Зарнивуп что-то черкнул на одном из своих листков.
— Сколько вы этим занимаетесь?
— Это вопрос о прошлом, так ведь? — сказал хозяин.
Зарнивуп озадаченно посмотрел на него. Он не ожидал ничего подобного.
— Да, — сказал он.
— Откуда я могу знать, — сказал хозяин, — что прошлое — это не выдумка, чтобы оправдать разрыв между моими непосредственными физическими ощущениями, и моими мыслями?
Зарнивуп уставился на хозяина. От его промокшей одежды пошел пар.
— Вы так отвечаете на все вопросы?
Хозяин моментально ответил.
— Я говорю то, что мне приходит в голову, когда я думаю, что слышу, что кто-то что-то говорит. Большего я не могу сказать.
Зафод рассмеялся счастливым смехом.
— Я за это выпью, — сказал он, вытащил из кармана бутылку дженкс-спирта, приложился к ней, и передал бутылку правителю Вселенной, который с благодарностью принял ее.
— Молодец, властелин, — сказал Зафод. — Расскажи, на что это похоже.
— Нет, послушайте, — не отставал Зарнивуп, — к вам же прилетают? На кораблях…
— Думаю, да, — ответил хозяин. Он передал бутылку Триллиан.
— И они просят вас принять за них решения? О человеческих жизнях, о разных мирах, об экономике, о военной политике, обо всем, что просходит там, во Вселенной!
— Там? — удивился хозяин. — Где?
— Там! — вскричал Зарнивуп, указывая на дверь.
— Как вы можете утверждать, что там что-то есть? — вежливо спросил хозяин. — Дверь закрыта.
Дождь продолжал барабанить по крыше. В хижине было тепло.
— Но вы же знаете, что там целая Вселенная! — кричал Зарнивуп. — Вы не можете манкировать своими обязанностями, заявляя, что ее нет!
Правитель Вселенной погрузился в долгое обдумывание слов Зарнивупа, а сам Зарнивуп тем временем дрожал от ярости.
— Вы очень уверены в своих сведениях, — наконец сказал он. — Я бы не доверял мышлению человека, который принимает Вселенную — если она есть за данность.
Зарнивуп не перестал дрожать, но молчал.
— Я принимаю решения только о своей Вселенной, — спокойно продолжал правитель. — Моя Вселенная — это мои глаза и уши. Все остальное — просто слухи.
— Но неужели вы ничему не верите?
Правитель пожал плечами, и взял на руки своего кота.
— Я вас не понимаю, — сказал он.
— Вы не понимаете, что то, что вы решаете в своей развалюхе, определяет жизни и судьбы миллионов людей? Это же чудовищно!
— Не знаю. Никогда не видел тех, о ком вы говорите. У меня есть подозрение, что вы их тоже не встречали. Они существуют только в тех словах, которые мы произносим. Глупо говорить, что вы знаете, что происходит с другими. Это могут знать только они, если они существуют. У них свои Вселенные — их глаза и уши.
Триллиан сказала:
— Я, пожалуй, выйду прогуляюсь.
Она вышла из хижины под дождь.
— Вы верите, что существут другие люди? — настаивал Зарнивуп.
— У меня нет мнения по этому поводу. Как я могу это сказать?
— Я пойду поищу Триллиан, — сказал Зафод, и выбрался наружу.
Снаружи он сказал ей:
— Мне кажется, Вселенная в очень хороших руках, а?
— В очень хороших, — сказала Триллиан. И они двинулись к кораблю.
Беседа внутри хижины продолжалась.
— Но неужели вы не понимаете, что люди живут и умирают по одному вашему слову?
Правитель Вселенной долго молчал. Когда он услышал, что вдали заработали двигатели корабля, он заговорил, чтобы заглушить их.
— Что мне до них? — сказал он. — Я их не знаю. Но Он знает, что я не жестокий человек.
— А! — рявкнул Зарнивуп. — Значит, «Он»! Значит, вы все-таки во что-то верите?
— Мой кот, — объяснил повелитель, улыбаясь во весь рот. — Я добр с ним.
— Ну ладно, — Зарнивуп решил так просто не сдаваться. — Откуда вы знаете, что он существует? Откуда вы знаете, что он знает, что вы хорошо к нему относитесь, или что ему нравится то, о чем он думает как о вашей доброте?
— Я не знаю, — улыбнулся повелитель. — Не имею представления. Просто мне доставляет удовольствие вести себя таким образом по отношению к тому, что мне кажется котом. Разве вы ведете себя по другому? Извините меня, но я чувствую, что я устал.
Зарнивуп наигранно разочарованно вздохнул, и огляделся.
— А где эти двое? — спросил он.
— Какие эти двое? — спросил правитель Вселенной, снова наполнив стакан и усевшись в кресло.
— Библброкс и девчонка! Которые здесь были!
— Никого не помню. Прошлое — это выдумка, чтобы…
— Да пошел ты… — пробормотал Зарнивуп, и выбежал из хижины. Корабля не было. Дождь лил как из ведра, и даже следа не осталось на том месте, где стоял корабль. Зарнивуп завопил, и ринулся обратно к хижине. Дверь была заперта.
Правитель Вселенной дремал в своем кресле. Потом он снова взял бумагу и карандаш, и очень обрадовался, научившись оставлять на бумаге черточки. Снаружи слышались какие-то звуки, но он не знал, существуют они на самом деле или нет. Потом он неделю разговаривал со своим столом, чтобы посмотреть, что он на это скажет.

— А когда я слышу их вопросы, ты слышишь их вопросы? Что для тебя значат их голоса? Может быть, ты думаешь, что они просто поют тебе песенки.
Он поразмыслил над этим, и увидел в своих рассуждениях слабое место.
— Может быть, они поют тебе песенки, а мне просто кажется, что они задают мне вопросы, — сказал он.

— Промокли? — завопил он. — Разве не видно, что мы промокли?
— Это видно мне, — ответил хозяин, — а что чувствуете при этом вы совсем другое дело. Если вы полагаете, что в тепле вы обсохнете, вам лучше войти.

— Откуда я могу знать, — сказал хозяин, — что прошлое — это не выдумка, чтобы оправдать разрыв между моими непосредственными физическими ощущениями, и моими мыслями?

— Вы очень уверены в своих сведениях, — наконец сказал он. — Я бы не доверял мышлению человека, который принимает Вселенную — если она есть за данность.

— Я принимаю решения только о своей Вселенной, — спокойно продолжал правитель. — Моя Вселенная — это мои глаза и уши. Все остальное — просто слухи.
— Но неужели вы ничему не верите?
Правитель пожал плечами, и взял на руки своего кота.
— Я вас не понимаю, — сказал он.
— Вы не понимаете, что то, что вы решаете в своей развалюхе, определяет жизни и судьбы миллионов людей? Это же чудовищно!
— Не знаю. Никогда не видел тех, о ком вы говорите. У меня есть подозрение, что вы их тоже не встречали. Они существуют только в тех словах, которые мы произносим. Глупо говорить, что вы знаете, что происходит с другими. Это могут знать только они, если они существуют. У них свои Вселенные — их глаза и уши.

— Но неужели вы не понимаете, что люди живут и умирают по одному вашему слову?
Правитель Вселенной долго молчал. Когда он услышал, что вдали заработали двигатели корабля, он заговорил, чтобы заглушить их.
— Что мне до них? — сказал он. — Я их не знаю. Но Он знает, что я не жестокий человек.
— А! — рявкнул Зарнивуп. — Значит, «Он»! Значит, вы все-таки во что-то верите?
— Мой кот, — объяснил повелитель, улыбаясь во весь рот. — Я добр с ним.
— Ну ладно, — Зарнивуп решил так просто не сдаваться. — Откуда вы знаете, что он существует? Откуда вы знаете, что он знает, что вы хорошо к нему относитесь, или что ему нравится то, о чем он думает как о вашей доброте?
— Я не знаю, — улыбнулся повелитель. — Не имею представления. Просто мне доставляет удовольствие вести себя таким образом по отношению к тому, что мне кажется котом. Разве вы ведете себя по другому?

Единственное, что может быть лучше телефона, который не звонит круглый день (или вообще не звонит) — это шесть телефонов, которые не звонят круглый день (или вообще не звонят).

— Если, — ледяным голосом заявил он, — мы можем перейти к вопросу налоговой политики…
— Налоговой политики! — Форд Префект был близок к истерике. — Налоговой политики!
Консультант по Менеджменту наградил его таким взглядом, что если бы Форд не был доведен до кипения, он бы превратился в ледяную скульптуру.
— Налоговая политика, — повторил он. — Именно это я и сказал.
— Откуда у вас деньги, если никто из вас ничего не производит? Деньги, знаете ли, на деревьях не растут.
— Если вы позволите мне продолжить…
Форд удрученно кивнул.
— Благодарю вас. С момента принятия несколько недель назад решения о введении официального обменного курса листа как свободно конвертируемой валюты, мы все, разумеется, стали обладателями невероятно крупных состояний.
Форд, не веря своим ушам, уставился на толпу, которая радостно зашумела и жадно зашуршала охапками листьев, которые были напиханы под спортивные костюмы.
— Но наряду с этим, — продолжал Консультант по Менеджменту, — мы столкнулись с проблемой инфляции, вызванной большим количеством наличных листьев. На настоящий момент уровень инфляции весьма высок, и нынешний обменный курс листа, насколько мне известно, составляет около трех лиственных рощ за одну горошину из корабельных припасов.
Толпа тревожно зашумела. Консультант по Менеджменту поднял руку, и шум стих.
— Впрочем, эта проблема решается достаточно просто. И мы, чтобы принять меры к ее решению, и добиться скорой и успешной стабилизации курса листа, готовим широкомасштабную кампанию, первой стадией которой станет уничтожение лиственного компонента лесов, а второй — э… полное уничтожение лесов вообще. Я надеюсь, что вы признаете необходимость и разумность такого шага в сложившейся ситуации.
Толпа казалась не очень уверенной в необходимости и разумности такого шага, но через секунду-другую кто-то заметил, что это резко повысит ценность листьев, которые они успели набрать, и тогда толпа снова взорвалась аплодисментами, приветственными криками, все встали и устроили Консультанту по Менеджменту продолжительную овацию. Экономисты ожидали прибыльной осени.
— Вы все сошли с ума, — заметил Форд.
— Вы все спятили, — объяснил он.
— Да вы просто толпа свихнувшихся идиотов, — подытожил он.

Он поднял букву «Ф» и, размахнувшись, забросил ее далеко в кусты. Буква «Ф» упала на молодого кролика и до смерти перепугала его. Он бросился бежать, и бежал до тех пор, пока его не остановила и не съела лисица, которая подавилась кроличьей косточкой и издохла на берегу ручья, который подмыл берег и понес ее труп по течению.
Через пару недель Форд Префект, скрепя сердце, вернулся к голгафринчамцам и завел знакомство с девушкой, которая на Голгафринчаме была инспектором отдела кадров, и страшно огорчился, когда она неожиданно скончалась, выпив воды из лужи, в которой разлагался труп лисицы. Единственной моралью, которую можно извлечь из этой истории, является то, что никогда не следует бросать букву «Ф» в кусты, но, к сожалению, в некоторых случаях этого невозможно избежать.

Мы как раз собирались ничем-нибудь заняться, но с этим можно подождать.