<lie>

Спящий мир: они бы решили, что мы придурки. Эти люди, которые сейчас спят у себя в постелях, они будут спать еще час, потом встанут; умоются, сполоснут у себя подмышками и между ног и пойдут на ту же работу, на которую ходят каждый божий день. Живя той же жизнью, каждый божий день.

— Эти люди, от которых вы собираетесь скрыться, сбежав украдкой из дома, — объяснит вам мистер Уиттиер, — они не хотят, чтобы вас просветили. Они хотят знать, чего ожидать.
Мистер Уиттиер вам все растолкует:
— Человек, которого они знают, и та великая, выдающаяся личность, какой вы стремитесь стать — для них это несовместимо. То есть абсолютно.

У французов есть поговорка: «Умный на лестнице». По-французски: Esprit d’Escalier. Это зна-чит, что человек крепок задним умом: то есть ответ, он находит, но слишком поздно. Скажем, прихо-дишь на вечеринку, и кто-то тебя оскорбляет. Надо что-то ответить. Но под нажимом, когда все смотрят, ты выдаешь что-то совсем идиотское. Зато когда ты уходишь…
Идешь вниз по лестнице, и вдруг — словно по волшебству. Находишь те самые правильные слова, которые надо было сказать. Гениальный ответ, чтобы опустить того дятла.
Вот что такое «умный на лестнице».
Беда в том, что даже у французов нет определения тем идиотским вещам, которые ты произно-сишь, когда надо сказать что-то умное. Тем идиотским поступкам, которые ты совершаешь в отчая-нии. Тем глупым мыслям, что лезут в голову.
Существуют поступки настолько гадкие, что их нельзя даже назвать. О них вообще не говорят.

Эти ребята, который со свечкой и который с морковкой, они разные люди, но жизнь у всех более или менее одинаковая.

Проблема в том, что наши внутренности все связаны. Задница — это просто дальняя оконечность рта.

Графиня Предвидящая оставила записку офицеру полиции, надзирающему за условно досрочно освобожденными, что с ней можно связаться по телефону 1-800-ОТЪЕ-БИСЬ.

— Вот поэтому Моисей и увел племена Израилевы в пустыню…
Потому что они столько лет прожили в рабстве. Поколение за поколением, они учились, как быть беспомощными.
Чтобы создать расу хозяев из расы рабов, сказал мистер Уиттиер, чтобы научить забитых, смиренных людей самим управлять своей жизнью, Моисею приходилось быть сволочью.

— Пока вы не научитесь не обращать внимания на внешние обстоятельства и делать то, что вам надо делать, не зависимо ни от чего, — он говорит, — вас так и будут держать под контролем.

То, что не дает вам развернуться всю жизнь, сдерживает вас и здесь.
То в воздухе что-то такое носится. То вам нездоровится, то давит усталость. Отец снова напил-ся. Жена к вам охладела. Всегда найдется какое-то оправдание, чтобы не жить собственной жизнью.

Понимаешь, говорит ей зализанный молодой человек, телекамера берет трехмерный объект — тебя, — и превращает его в двухмерное изображение. Вот почему в кадре ты смотришься толстым. Толстым и плоским.

Каждому хочется, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним. Каждому хочется поучать других, что хорошо, а что плохо. Как правильно и как неправильно.

Все эти знания и хитрости мастерства, добытые тяжким трудом, очень скоро они будут вообще никому не нужны.
Быть может, поэтому зализанный молодой человек поучает нашу блондинку бесплатно. На са-мом деле, говорит он, ему надо было бы написать книгу. Воплощение Американской мечты: превра-тить свою жизнь в товар, который можно продать.

Глядя на монитор в гримерке, зализанный молодой человек объясняет, что если камера «дер-жит» только ведущую и гостя и никогда не показывает общий план, то есть зрителей в студии, это значит, что там сидят только старухи с плохими зубами. Гостевой администратор — человек, отве-чающий за набор зрителей для съемок в студии, — наверное, заключил сделку. Он набрал старых кошелок, чтобы заполнить студию в семь утра, а телеканал, в свою очередь, обещал дать рекламу Ярмарки ремесел «наших пенсионеров». Собственно, так они и набирают массовку для съемок. На Хеллоуин в студии сидят молодые люди, а канал рекламирует их акцию по сбору денег на охрану домов с привидениями. На Рождество в студию набиваются старики и старухи, которым нужно при-влечь внимание к своим благотворительным базарам. Фальшивые аплодисменты в обмен на дармо-вую рекламу.

— Вопрос не в том, прав кто-то или неправ, — говорил он.
На самом деле мы не бываем неправы. В своем понимании. В своей реальности.
Мы никогда не бываем неправы.
Мы все делаем правильно.
И все правильно говорим.
В своем понимании ты всегда прав. Все, что ты делаешь — все, что ты говоришь, как ты себя преподносишь, — в момент совершения любого действия, это действие автоматически становится правильным.
Мистер Уиттиер подносит чашку к губам. Его руки трясутся. Он говорит:
— Даже если ты вдруг решил, что сегодня ты будешь пить кофе неправильно… из грязного ботинка… все равно это будет правильно, потому что ты сам это выбрал. И сам так решил.
Потому что ты просто не можешь сделать что-то неправильно. Ты всегда прав.
Даже когда ты говоришь: «Ну, я и дурак. Признаю, был неправ…» Ты все равно прав. Прав в том, что когда-то ты был не прав. Даже когда ты ведешь себя как последний кретин, ты все равно прав.
— Даже самая глупая мысль, — говорил мистер Уиттиер, — все равно она правильная, потому что — твоя.

Каждый из нас обречен на то, чтобы всегда быть правым. Обо всем и во всем.
В этом подвижном текучем мире, где каждый по-своему прав, и каждая мысль, с момента ее воплощения — тоже правильная, скажет вам мистер Уиттиер, есть единственная постоянная величина; то, что мы обещаем.

-Для того чтобы ты исчез, — говорит Леди Бомж, — нужно не больше трех докторов.
Исчез до конца своих дней.

Как бы ты ни ограждал себя от информации, все равно что-то просачивается. Достаточно просто пройти мимо газетного киоска. Или проехать в такси с включенным радио.

В этом донельзя скучном новом мире сплошного верхнего среднего класса, говорит Инки, ты оценишь всю прелесть биде, только если полдня будешь писать на улице. Не мойся, пока не начнешь вонять, и обычный горячий душ станет, как будто поездка в Соному на предмет очистительных гря-зевых клизм.

— Знаешь, раньше я думала, что хуже несчастной любви бывает только любовь счастливая… — Она говорит: — Я так безумно любила Скаута, еще со школы, но ты сама знаешь, как это быва-ет… сперва все волшебно, а потом начинаются сплошные разочарования.

Раньше я думала, что счастливый конец — это когда вовремя опускаешь занавес. Чтобы за-кончить в момент наивысшего счастья, потому что потом все опять будет плохо.

Людям не нужен счастливый конец.
Людям хочется читать про Расти Хаммера, мальчика из «Освободи место для папы», который потом застрелился. Или про Трента Льюмена, симпатичного малыша из «Нянюшки и профессора», который повесился на заборе у детской площадки. Про маленькую Анису Джонс, которая играла Баффи в «Делах семейных» — помните, она все время ходила в обнимку с куклой по имени миссис Бисли, — а потом проглотила убойную дозу барбитуратов. Пожалуй, самую крупную дозу за всю ис-торию округа Лос-Анджелес.
Вот чего хочется людям. Того же, ради чего мы смотрим автогонки: а вдруг кто-нибудь разо-бьется. Не зря же немцы говорят: «Die reinste Freude ist die Schadenfreude». «Самая чистая радость — злорадство». И действительно: мы всегда радуемся, если с теми, кому мы завидуем, случается что-то плохое. Это самая чистая радость — и самая искренняя. Радость при виде дорогущего лимузина, по-вернувшего не в ту сторону на улице с односторонним движением.
Или когда Джея Смита, «Маленького шалопая» по прозвищу Мизинчик, находят мертвого, с множеством ножевых ран, в пустыне под Лас-Вегасом.
Или когда Дана Плато, девочка из «Других ласк», попадает под арест, снимается голой для «Плейбоя» и умирает, наевшись снотворного.
Люди стоят в очередях в супермаркетах, собирают купоны на скидки, стареют. И чтобы они покупали газету, нужно печатать правильные материалы.
Большинству этих людей хочется прочитать о том, как Лени 0'Грэди, симпатичную дочку из «Восьми достаточно», нашли мертвой в каком-то трейлере, с желудком, буквально набитом прозаком и викодином. Нет трагедии, нет срыва, говорит мой редактор, нет и истории.

— Давайте раскроем самую страшную тайну. Сразу испортим сюрприз.
Земля, говорит мистер Уиттиер, это просто большая машина. Огромный завод. Фабрика. Вот он — великий ответ. Самая главная правда.
Представьте себе полировочный барабан, который крутится без остановки, 24 часа в сутки, семь дней в неделю. Внутри — вода, камни и гравий. И он это все перемалывает. Крутится, крутится. Полирует самые обыкновенные камни, превращая их в драгоценности. Вот что такое Земля. Почему она вертится. А мы — эти камни. И все, что с нами случается — все драматические события, боль и радость, война и болезни, победы и обиды, — это просто вода и песок, которые нас разрушают. Пе-ремалывают, полируют. Превращают в сверкающие самоцветы.
Вот что скажет вам мистер Уиттиер.
Гладкий, как стекло — вот он, наш мистер Уиттиер. Отшлифованный болью. Отполированный и сияющий.
Поэтому мы и любим конфликты, говорит он. Ненависть — наша любовь. Чтобы остановить войну, мы объявляем войну ей самой. Искореняем бедность. Боремся с голодом. Открываем фронты, призываем к ответу, бросаем вызов, громим и уничтожаем.
Мы люди, и наша первая заповедь:
Нужно, чтобы что-то случилось.
Мистер Уиттиер даже не догадывался, насколько он прав.

— Любые призывы к миру во всем мире, — говорит мистер Уиттиер, — это все ложь. Красивая ложь, высокие слова. Просто еще один повод для драки. Нет, мы любим войну. Война. Голод. Чума. Они подгоняют нас к просвещению.
— Стремление навести в мире порядок, — любил повторять мистер Уиттиер, — есть признак очень незрелой души. Такие стремления свойственны лишь молодым: спасти всех и каждого от их порции страданий.
Мы любим войну, и всегда любили. Мы рождаемся с этим знанием: что мы родились для войны. Мы любим болезни. Мы любим рак. Любим землетрясения. В этой комнате смеха, в этом большом луна-парке, который мы называем планетой Земля, говорит мистер Уиттиер, мы обожаем лесные пожары. Разлития нефти. Серийных убийц.
Мы любим диктаторов. Террористов. Угонщиков самолетов. Педофилов.
Господи, как же мы любим новости по телевизору. Кадры, где люди стоят на краю длинной общей могилы перед взводом солдат, в ожидании расстрела. Красочные фотографии в глянцевых журналах: окровавленные ошметки тел невинных людей, разорванных на куски бомбами террористов-смертников. Радиосводки об автомобильных авариях. Грязевые оползни. Тонущие корабли.
Отбивая в воздухе невидимые телеграммы своими трясущимися руками, мистер Уиттиер ска-жет вам так:
— Мы любим авиакатастрофы.
Мы обожаем загрязнение воздуха. Кислотные дожди. Глобальное потепление. Голод.

— В глубине души мы все болеем против «своей» команды. Против человечности. Это мы — против нас. Ты сам — жертва собственной ненависти.
Мы любим войну, потому что это единственный способ завершить нашу работу. Отшлифовать наши души. Здесь, на Земле: на огромном заводе. В полировочном барабане. Через боль, ярость, конфликты. Это — единственный путь. Куда? Мы не знаем.
— Когда мы рождаемся, мы столько всего забываем, — говорит мистер Уиттиер.
Когда мы рождаемся, мы как будто заходим в здание. И запираемся в нем, в этом здании без окон, и не видим, что происходит снаружи. Если ты там пробудешь достаточно долго, ты забудешь, как выглядит то, что снаружи. Без зеркала, забывается даже собственное лицо.

— Мы совершаем все те же ошибки, — говорит мистер Уиттиер, — которые совершали еще пещерные люди.
Так, может быть, это наше призвание: воевать, ненавидеть и мучить друг друга…

Мы воюем. Боремся за мир. Сражаемся с голодом.
Мы не можем без драки.
Мы воюем, воюем, воюем… оружием, словом, деньгами.
Но все остается по-прежнему: мир не становится лучше.

Леонардо да Винчи не называют ренегатом искусства, или продажной дешевкой, за то, что в обмен за свою работу он не брезговал золотом папы Льва Х и Лоренцо Медичи.
— Нет, — говорит Герцог Вандальский. — Мы любуемся «Тайной Вечерей» и «Моной Лизой», не думая, кто оплатил заказ.
Он говорит: имеет значение только то, какое наследие оставил творец, что он сделал.
А не то, где он брал деньги на жизнь.

На самом деле… каждый думает то, что ему подспудно навязывают другие.

— Мистер Уиттиер был прав, — говорит миссис Кларк, глядя по сторонам. — Мы действи-тельно сами выдумываем трагедию, чтобы как-то заполнить пустую жизнь.

Всю свою жизнь, говорит она, вы ищете беды — вы их репетируете, — чтобы быть хорошо подготовленными, когда нагрянет последняя, окончательная беда.

В мире есть боль, ненависть, радость, любовь и война, потому что нам хочется, чтобы они были. Нам нужна эта трагедия, чтобы приготовиться к испытанию встречей со смертью, когда-нибудь.

— Каждый апостол или ученик, — говорит миссис Кларк, — который бежит за своим спасите-лем, он в то же время бежит от чего-то другого.

Нам всем нужен кто-то, кому можно было бы рассказать историю своей жизни

— Прежде, чем тебя спишут в утиль, — говорит миссис Кларк, — ты учишь этого ма-ленького человечка:
Не трогай! Там горячо!
Убери ноги с дивана!
И еще: ни в коем случае не покупай вещи с пластмассовой молнией.
Делая подобные замечания, ты волей-неволей оглядываешься назад, на каждый сделан-ный тобой выбор.
На каждое звено в длинной цепи уроков за всю свою жизнь.
И глядя в прошлое, вспоминая прожитые годы, ты начинаешь осознавать, как мало ты знаешь, как скуден твой жизненный опыт, как ограничена твоя жизнь. Жизнь, где все было мелким:
и присутствие духа, и любопытство.
Не говоря уже о стремлениях.

Каждому хочется думать, что он умнеет с годами. Становится интереснее и мудрее. Пока ты прикладываешь усилия, ты на пути к своей Великой победе. Наверное, что-то похожее чувствуют и вампиры, в первые пару сотен лет. А потом выясняется, что у тебя нет вообще ничего, кроме все тех же неудачно сложившихся отношений, помноженных на двести.

Беда с вечной молодостью заключается в том, что ты начинаешь откладывать все на потом. Тя-нешь время.

Разница между тем, как человек выглядит на самом деле и каким он себя представляет, может быть просто убийственной.
Может быть, вампиры живут вечно, потому что не могут увидеть себя в зеркалах или на фото-графиях.

После этого не помогли даже слезы. Всякое проявление чувств казалось глупым и бессмыслен-ным. Они все видели сами. От правды уже не уйдешь. Всякое действие было бы просто началом оче-редных идиотских мечтаний, обреченных на провал.

В таком большом городе это не редкость. Мужья ухо-дят. Дети сбегают из дома. Жены бросают мужей. Люди пропадают. Сотнями. Каждый год.
И что с того?

Кора Рейнольдс — откормленный и довольный. Все его кормят кусочками от себя.
— Если ты все-таки соберешься отрезать член, — говорит Директриса Отказ, — не корми им кота. Она говорит:
— А то мне будет не очень приятно, когда Кора станет облизывать мне лицо…

Отныне и впредь, до скончания века, люди по всему миру будут пытаться спа-сти эту мертвую женщину.
Эту женщину, которой просто хотелось умереть.
Девушку, которая превратила себя в вещь.
Никто не высказал это вслух. Но этого и не нужно высказывать.

Люди так делают, да: превращают вещи в людей, а людей — в вещи.

Мы все это делаем: превращаем себя в вещи. Превращаем вещи в себя.
Эти люди — миллионы людей во всем мире, — которые пытаются спасти Бетти. Может, им стоит уже прекратить заниматься всякой ерундой. Может, уже слишком поздно.

Все та же кассета, или карточка памяти, или мини-диск, который используют снова и снова. Запись поверх другой записи. Мы стираем наше прошлое настоящим, надеясь, что следующее мгновение будет еще более груст-ным, трагичным и страшным.
Все больше и больше нам нужно, чтобы все было еще хуже.

— До книги Бытия, главы одиннадцатой, — говорит Преподобный Безбожник, — у нас не было войн.
Пока Бог не обрек нас сражаться друг с другом, на всю оставшуюся историю человечест-ва.

— На равнине в земле Сеннаар люди всем миром строили башню.
Все человечество — в едином порыве к единой цели, в своей благородной мечте, которую они воплощали в реальность все вместе, в те времена, когда не было армий, оружия и битв.
И Господь опустил на них взгляд с небес и увидел растущую башню, воплощение единой мечты человечества, угрожающий вызов божественному началу.
И сказал Господь:
— Вот, один народ… и вот что начали они делать…
и это только начало того, что смогут вершить они по своему разумению.
И отныне и впредь не будет им ничего неподвластного.
Его собственные слова, в Его Библии. Книга Бытия, глава одиннадцатая.

— И что же, наш всемогущий Господь так не уверен в своем всемогуществе?
Господь, который настроил сынов своих друг против друга, чтобы сделать их слабыми. Он говорит:
— И этого Бога нам полагается чтить?

художник переворачивает «вверх ногами» свою картину или смотрит на ее перевернутое отражение в зеркале — чтобы взглянуть на нее по-новому.
Чтобы знакомая вещь сделалась незнакомой. Чем-то, чего он не знает. Чьей-то чужой реальностью.

Дядьки говорили, что этот звук — подтверждение тому, что твои самые худшие страхи, все, что есть в жизни плохого, когда-то закончится. Наверняка. Пусть сегодня все плохо, вполне может стать-ся, что завтра все будет опять хорошо. Если умирала корова, и все остальные коровы тоже выглядели больными и явно готовыми сдохнуть, дядьки делали так: кх-ррк . Если персики уже зацвели, а ночью обещали мороз, дядьки делали: кх-ррк . Это значило, что беда, которую ты не в силах предотвратить, пройдет сама по себе. Наверняка.

да, в жизни случаются страшные вещи, но иногда эти страшные вещи тебя спасают.

Как-то на выходных его фирма устроила пикник для сотрудников. На его старой работе. Кото-рую он ненавидел. Он решил пошутить и принес вместо еды дрессированных голубей. В плетеной корзинке. Для всех это была просто очередная корзина с вином и макаронным салатом. Все утро она простояла, накрытая скатертью, чтобы на нее не светило солнце. Рэнд следил, чтобы голуби сидели тихо.
Он крошил им батон. Потихоньку пропихивал в дырочки кусочки поленты.
Все утро люди, с которыми он работал, попивали вино или минералку и говорили о корпора-тивных задачах и целях, об укреплении командного духа.
И вот, когда все уже поняли, что прекрасное субботнее утро потрачено зря, когда стало совсем уже не о чем говорить, вот Тогда Рэнд и открыл корзину.
Люди. Эти люди, которые работали вместе. Которые виделись каждый день. Которые думали, что знают друг друга. В этом белом хаосе. В этом вихре хлопающих крыльев посреди скучного пикника, кто-то из них закричал. Кто-то упал на траву. Они закрывали лица руками. Проливая напитки, опрокидывая еду. Прямо на выходную одежду.
А потом люди поняли, что им не грозит никакая опасность. Что ничего плохого не будет. И вот тогда люди прониклись. Они в жизни не видели такой красоты. Они смотрели, застыв в изумлении, и даже не улыбались — настолько их поразило увиденное. Забыв обо всем самом важном и самом существенном в жизни, они наблюдали за белым облаком трепещущих крыльев, уносящимся в синее небо.
Голуби поднимались спиралью. И там, высоко-высоко, спираль развернулась. И птицы, натре-нированные в бессчетных полетах, унеслись друг за другом туда, где был их дом. Настоящий дом.
— Вот, — говорит Рэнд, — вот что было внутри. В ящике с кошмарами.
Впечатление далеко за пределами жизни после смерти. Там, в этом ящике — подтверждение того, что мы называем подлинной жизнью. Мир, который мы знаем, — это всего лишь сон. Подделка. Кошмар.
Стоит раз это увидеть, говорит Рэнд, и вся твоя жизнь — все, чем ты так гордишься, за что ты бьешься, о чем тревожишься, — все становится мелким, бессмысленным.
Внук, по которому ползают тараканы, старый антиквар, Кассандра с обстриженными ресницами, которая голой ушла из дома.
Все твои проблемы, все любовные приключения.
Все это — иллюзия.

— Цивилизация всегда действует лучше, — говорит Сестра Виджиланте, просовывая кончик ножа под очередной ноготь, — когда есть кто-то, кого все боятся.

Людям нужно чудовище, в которое можно поверить.
Подлинный, страшный враг. Дьявол, от которого можно отмежеваться. Иначе останемся только мы. Мы против нас. Все против всех.

Во времена маньяка в Атланте, когда погибли 30 детей: кого-то убийца задушил, кого-то заре-зал, избил до смерти и застрелил, — с точки зрения общественной безопасности в городе царило та-кое спокойствие, какого там никогда не знали.
Во времена Кливлендского Расчленителя. Бостонского Душителя. Чикагского Потрошителя. Маньяка с дубинкой из Талсы. Резателя из Лос-Анджелеса…
Во время этих кровавых убийств уровень преступности в каждом городе падал до минимума. За исключением немногочисленных жертв, с картинно отрубленными руками и головами, за исключе-нием этих впечатляющих жертвоприношений, горожане наслаждались самым спокойным и безопас-ным периодом за всю историю существования данного города.
Во времена психопата с топором в Новом Орлеане убийца написал в местную газету «Times-Picayune» и пообещал, что в ночь на 19 марта он не убьет никого в том доме, где будет играть джаз. В ту ночь весь город гремел музыкой, и никого не убили.
— В большом городе с ограниченным полицейским бюджетом, — говорит Сестра Виджилан-те, — хороший серийный убийца — это весьма эффективный способ модификации общественного поведения.
Когда по улицам бродит чудовище, когда его тень нависает над каждым, никто не жалуется на безработицу. На нехватку воды. На уличные пробки.

Наши враги, говорит Сестра Виджиланте, это другие люди. День за днем, с утра до ночи. Люди, с которыми мы стоим в пробках. Люди, которые стоят перед нами в очереди в супермаркете. Касси-ры в тех же супермаркетах, которые нас ненавидят за то, что им приходится нас обслуживать.

В Древнем Риме, говорит Сестра Виджиланте, в Колизее, была должность эдитора, устроителя гладиаторских игр. Для того чтобы люди оставались миролюбивыми и не поубивали друг друга, им нужны были кровавые зрелища, организацией которых и занимались эдиторы. От этого слова про-изошло современное «editor», редактор. Сегодня наши редакторы составляют меню из убийств, изна-силований, поджогов и вооруженных ограблений на первых страницах ежедневных газет.

На самом деле никто не умирает от голода, говорит миссис Кларк. Умирают от пневмонии, вы-званной недоеданием. Умирают из-за почечной недостаточности, вызванной недостатком калия. Умирают от болевого шока, когда из-за остеопороза ломаются кости. Умирают от сердечного при-ступа, вызванного недостатком солей в организме.

А я так считаю: кто может, тот делает. Кто не может, тот критикует.

Даже если ты лучший на свете повар, работа на кухне — это медленная смерть. От миллиона крошечных ножевых порезов. От десяти тысяч мелких ожогов. Всю ночь стоишь на ногах, на холод-ном бетоне. Или ходишь туда-сюда по жирному, мокрому полу. Кистевой туннельный синдром, нервический спазм из-за того, что ты только и делаешь, что шинкуешь, помешиваешь и режешь. Чис-тишь целое море креветок под ледяной водой. Боли в коленях и варикозные вены. Хроническое рас-тяжение плеча и запястья. Человек, избравший карьеру приготовления безупречных фаршированных кальмаров, обрекает себя на мучения на всю жизнь. Жизнь, посвященная обжарке телячьей голени для идеального оссобуко по-милански, — это долгая, медленная смерть под пыткой.

Люди в своем большинстве убивать не умеют. Они даже курицу не забивали ни разу в жизни, не говоря уже про человека. Они даже не представляют, как это непросто.

Просто наблюдать за птицами у кормушки. За колибри. Рассыпать по земле арахис и смеяться под кайфом, глядя, как белки дерутся с бурундуками, — очень даже хорошая жизнь. Воплощение американской мечты жить без будильника. Без необходимости следить за временем и носить идиотскую сеточку для волос. Не жизнь, а мечта, когда можно просто сходить посрать, не спрашивая разрешения у какого-то там придурка-начальника.

Если ты долгое время прикидываешься больным, ты заболеваешь по-настоящему. Ты исправно хромаешь, а потом у тебя начинает болеть колено. Уже взаправду. Ты целыми днями сидишь, не встаешь — и превращаешься в толстого рыхлого горбуна.
Сара Брум была замужем трижды. Детей нет. Ей выплачивают небольшое пособие, согласно закону о социальном обеспечении. Пособие по инвалидности, ежемесячно. Ей также положено 25 миллиграммов оксиконтина, для облегчения хронических болей в спине и руках, происходящих от черепно-мозговой травмы. Иногда она просит еще викодин или перкодан.
Меньше чем через три месяца после своего вынужденного увольнения, она переехала сюда, практически в чистое поле, в дом на отшибе, где нет соседей.
Американская мечта о блаженном безделье, все это быстро надоедает.

Также вам стоит подумать о том, что, может быть, и ей тоже хотелось, чтобы ее подловили. Нам всем нужен доктор, который вытащит нас из уютной утробы. Мы стенаем и плачем, но мы все равно благодарны Богу, который вытурил нас из Рая. Мы любим тех, кто нас судит. Обожаем своих врагов.

Есть истории, сказал бы вам мистер Уиттиер, которые ты рассказываешь и тем самым исполь- зуешь. А есть истории, которые используют тебя.

— Человечность определяется не по тому, как мы обращаемся с другими людьми, — говорит Недостающее Звено. Растирая пальцем слой кошачьей шерсти у себя на рукаве, он говорит: — Человечность определяется по тому, как мы обращаемся с животными.

В мире, где права человека ценятся, как никогда за всю историю… В мире, где общий уровень жизни достиг наивысшей отметки… в культурной традиции, где каждый несет ответственность за свою жизнь — здесь, говорит Недостающее Звено, животные быстро становятся последними настоящими жертвами. Единственными рабами и добычей.
— Животные, — говорит Недостающее Звено, — это наше мерило для определения человека.
Если не станет животных, не будет уже никакой человечности.
В мире, где есть только люди, люди не будут значить вообще ничего…

Глядя на Мисс Америку, с ее воспаленными красными глазами и разгоряченным, мокрым от пота лицом, Недостающее Звено говорит о том, что в будущем люди станут устраивать демонстрации протеста под окнами больниц — с плакатами, на которых будут изображены улыбающиеся младенцы, эти люди, они станут ругаться и плевать в будущих матерей — в этом жалком, презренном, перенаселенном мире, говорит Звено.

В этом мире будущего, в мире, который снаружи, животные останутся лишь в зоопарках и в кино. Все, что не есть человек, превратится во вкусовые добавки к пище: курица, говядина, свинина, баранина или рыба.

— Если не станет животных, — говорит Недостающее Звено, — люди останутся, да. Но человечности уже не будет.

людям необходимо признать и принять дикую, животную сторону своей натуры. Нам нужны выходы для рефлексов: бежать и драться. Надо как-то реализовывать эти умения, которым мы научились за тысячу поколений. Если мы подавляем в себе потребность делать больно и испытывать боль, если мы отрицаем ее и позволяем всей этой нереализованной боли копиться в себе, вот тогда и начинаются войны. Серийные убийства. Стрельба в школьных классах.
— Ты хочешь сказать, мы воюем, — уточняет Святой Без-Кишок, — из-за того, что у нас низкая сопротивляемость к скуке?
— Мы воюем из-за того, что отрицаем эту низкую сопротивляемость.

Недостающее Звено говорит там, на сцене:
— Ты живешь лишь потому, что умер кто-то другой.
Кто-то жил, а потом умер, чтобы ты мог родиться и жить.
Эта гора мертвецов, они возносят тебя к свету солнца.
Недостающее Звено говорит:
— Все их стремления, вся их энергия, вся сила, которую они накопили…
Как ты ими распорядишься?
Как воспользуешься этим даром?
Кожаные ботинки, жареные цыплята, воины, павшие в битвах, будут лишь бесполезной трагедией, если ты не воспользуешься этим даром и бесцельно растратишь его, тупо пялясь в телевизор. За рулем в уличной пробке. В ожидании авиарейса.

Как ты докажешь, им, всем существам, которые были здесь до тебя, что их рождение, их труды и их смерть были все-таки не напрасны?

Дети, говорит она. Когда они маленькие, они верят всему, что ты им рассказываешь о мире. Мама для них — это и мировая энциклопедия, и альманах, и словарь, и Библия, все вместе. А потом они достигают определенного возраста, и все меняется, словно по волшебству. На прямо противоположное. Теперь ты для них либо лгунья, либо дура, либо злейший враг.

— Неужели вы не понимаете, что у вас у каждого — тяжкая наркозависимость от конфлик- тов?

Человечество всегда будет наказывать тех немногих, кто обладает особенным даром, которого нет у всех остальных, и поэтому они никогда не признают его настоящим.

— Даже если Бог не прощает нас, — говорит Обмороженная Баронесса, — мы-то можем его простить.
Мы должны проявить себя выше Бога.
Лучше, великодушнее.

Мы должны простить Богу его безразличие по отношению к нам — забытому Богом научному эксперименту, брошенному обрастать плесенью. К золотым рыбкам Господа, оставленным в аквариуме без присмотра, вынужденным подбирать со дна свое собственное дерьмо, чтобы не умереть с голоду.

Есть такие истории, скажет она, которые быстро изнашиваются, если их часто рассказывать. С каждым разом их драматизм потихонечку выгорает, они звучат все глупее и бледнее. А есть истории, которые изнашивают тебя. Чем чаще ты их рассказываешь, тем сильнее они становятся. Эти истории напоминают тебе, каким ты был идиотом. Был, есть и будешь.

Для определения размера ожога врачи используют «правило девяти». Голова — это девять процентов всей кожи тела. Каждая рука — девять процентов. Каждая нога — восемнадцать процентов.
Спина и передняя часть туловища — по восемнадцать процентов каждая. Один процент — шея, и получается сто процентов

Можно всю жизнь строить стену из фактов между собой и реальностью.

Черт, говорит мисс Лерой, в жизни есть вещи похуже смерти.
Есть вещи похуже автомобильной аварии, когда у тебя нет денег на то, чтобы отремонтировать машину. Есть вещи похуже сломанной оси. Когда ты молод. И остаешься работать барменшей в гостиничном баре, в какой-нибудь Богом забытой дыре, до конца своих дней.

По словам миссис Кларк, человек, когда спит, в среднем сжигает 65 калорий в час. И 77 калорий — когда бодрствует. При ходьбе, даже неспешным прогулочным шагом, ты сжигаешь 200. Лишь для того, чтобы поддерживать жизнь, тебе нужно съедать 1650 калорий вдень.
Организм способен «отложить про запас» всего лишь 1200 калорий углеводов — большинство из них в печени. Лишь для того, чтобы поддерживать жизнь, мы сжигаем весь запас калорий меньше, чем задень. После этого организм начинает сжигать жиры. Потом — мышцы.
При этом кровь наполняется кетонами. Содержание ацетоновых соединений в крови увеличивается, и у тебя появляется запах изо рта. Твой пот пахнет авиационным клеем.
Печень, селезенка и почки сжимаются и атрофируются. Тонкая кишка разбухает от неупотребления и наполняется слизью. На стенках толстой кишки образуются язвы.
Когда человек голодает, его печень перерабатывает мышечную ткань в глюкозу, чтобы поддерживать жизнеспособность мозга. Сперва возникают «голодные боли», но потом они проходят.
Остается лишь чувство усталости. И полной растерянности. На каком-то этапе ты просто перестаешь замечать окружающий мир. Перестаешь следить за собой.
Почти всю жизнь она хранила в себе то, что он кричал в ту ночь. Она никому не рассказывала об этом. И это было тяжелой ношей. Сейчас она рассказывает всем и каждому, но легче от этого не становится.
Это сваренное существо у Белой реки, оно кричало:
Это долгая смерть. Занимает всю ночь.
Десквамация отмершей ткани. Еще одно волшебное заклинание.
Когда ты сжигаешь от 70 до 94 процентов жира и 20 процентов мышц, ты умираешь.
Как правило, все это занимает 61 день.

Если есть способ мириться с работой, которую ты ненавидишь… Миссис Кларк говорит, что для этого надо найти работу, которая тебе нравится еще меньше. Когда у тебя есть задача, которая действительно устрашает, все остальное покажется сущим пустяком. Кстати, вот еще одна причина, почему Дьявола надо иметь под рукой. По сравнению с таким соседством все мелкие бесы кажутся вполне… сносными.

Мы любим трагедию. Мы обожаем конфликты. Нам нужен Дьявол, а если Дьявола нет, мы создаем его сами.
Это не хорошо и не плохо. Это просто способ существования человеков. Они так устроены, люди. Рыбки плавають. Птички летають.

Она дома, она ждет звонка. Переворачивает все матрасы, какие есть. Моет окна на втором этаже. Стирает пыль с плинтусов. Любая работа по дому, даже самая противная, самая скучная, за какую не хочется браться вообще никогда, — это все равно лучше, чем просто ждать.

Каждому нужен кто-то, кто его выслушает.

Наши уши и пальцы съел кот. Мисс Америка съела кота. Мы съели Мисс Америку и ее ребенка.
Законченная пищевая цепочка.
Каждому хочется быть самым последним звеном в этой цепи.

В нашем мире, где есть только люди и нет человечности.

Люди буквально влюбляются в свою боль, они просто не в состоянии ее бросить.
Как и истории, которые они рассказывают. Мы сами себя загоняем в ловушку.

Так было и будет всегда, говорит мистер Уиттиер. По той же самой причине дети детей детей наших детей всегда будут воевать друг с другом. Болезни и голод, они никуда не исчезнут. Потому что мы любим боль, нашу боль. Мы любим, когда все плохо. Но мы никогда не признаемся в этом.

Только если мы сможем простить других. За то, что они сделали с нами…
Если мы сможем простить себя. За то, что мы сделали с другими…
Если мы сможем освободиться от наших историй. О том, как мы были злодеями и жертвами…
Только тогда у нас, может быть, и получится спасти мир.

— Если бы смерть была только паузой для того, чтобы уйти со сцены, сменить костюм и вернуться в качестве нового действующего лица…
Бросились бы вы ей навстречу? Или решили бы не спешить?
Если бы жизнь была всего лишь баскетбольным матчем или пьесой с концом и началом, когда участники действа, закончив играть, сразу готовятся к новому матчу, к новой постановке…
Как бы вы стали жить, доподлинно зная, что смерти нет?

Чтобы на Земле, наконец, воцарился мир.
Пусть у каждого будет свой призрак.

Загрязнение окружающей среды, перенаселенность, войны, болезни, политическая коррупция, сексуальные извращения, наркомания, убийства… да, все это было и раньше, но тогда еще не было телевидения, заострявшего наше внимание на этих проблемах. А теперь телевидение появилось. Постоянное напоминание. Культура жалоб и всеобщего недовольства. Все не так, все не так, все не так… Большинство людей никогда бы этого не признали, но они всю свою жизнь только и делали, что брюзжали. С первых же мгновений своего появления на свет. Как только их голова высунулась наружу и по глазам резанул яркий свет родительной палаты, все сразу стало не так. Им больше уже никогда не было так хорошо и уютно, как прежде.
Одни только усилия, которые мы прилагаем, чтобы поддерживать жизнь в этом дурацком физическом теле, одни только поиски пищи, готовка, мытье посуды, сохранение тела в тепле, содержание его в чистоте, душ, сон, прогулки, кишечные отправления, вросшие волосы — это прямо-таки непосильный труд.

Евин папа любил повторять одну шутку: сколько нужно бодибилдеров, чтобы вкрутить лампочку?
Ответ: четыре. Один вкручивает лампочку, а трое стоят, наблюдают и говорят: «Да, дружище, ты в офигительной форме!»

Есть, спать, обгорать на солнце. На Земле — планете обид. На планете конфликтов. На планете боли.