<lie>

Как говорил Рэнт Кейси, чтобы выехать на твоей репутации, тебя ругают при жизни и хвалят после смерти.

Например, чтобы запомнить имя человека, есть хороший приемчик: всмотреться ему в глаза, чтобы увидеть цвет — зеленые, карие или голубые. Называется «разрыв паттерна». Паттерн, шаблон — это типа привычка забывать. Разорвешь его — и уже не забудешь.

«Чаще всего люди покидают маленький город, — говорил Рэнт, — чтобы мечтать туда вернуться. А другие остаются, чтобы мечтать оттуда уехать».
Рэнт хотел сказать, что несчастны все и везде.

Рэнт говорил: «Лучшее утешение в жизни — когда можешь обернуться через плечо и увидеть, что за тобой в очереди стоят те, кому еще хуже».

В общем, у всех друг для друга разные имена. Бастер был Рэнтом и Бадди. Честер был Четом и папой. Айрин — мамой и Рин. Так люди присваивают тех, кого любят, — дают им особенное имя. Хотят сделать их своей собственностью.

Вот послушайте. Рэнт говорил: «Для каждого, кто тебя знает, ты разный».
А еще он говорил: «Ты есть только в глазах других».
Если б на его могиле что-то написать, больше всего он любил эти слова: «Твое завтрашнее будущее окажется не похоже на вчерашнее».

«Некоторые из нас рождаются людьми. Остальные идут к этому всю жизнь».

«Моложе, чем сегодня вечером, нам уже не стать».

Весь год Рэнт воровал разноцветную краску. До самого Рождества он выуживал из грязного белья отцовские трусы и капал туда пипеткой чуть-чуть желтого.
Каждый раз, помочась сидя, мистер Кейси мотал членом, чтобы стряхнуть последнюю каплю. Даже промокал бумажкой. Но каждую неделю у него в трусах появлялись желтые пятна. Когда Рэнт перешел на красный, его отец чуть не умер от страха.

Газета на ощупь мягкая, как фетр на бильярдном столе, и не белая, а желтая. Там написано о преступлениях, призванных покончить со всеми преступлениями, о войнах и эпидемиях, которые объявляют концом света. Что ни год, то конец света.

Мы врем родителям, они врут нам, но никто не хочет признаваться.

Можно заставить врать уйму народу, если у них есть свой шкурный интерес. А когда все говорят одну и ту же неправду — это уже правда.

Взрослые врут, что есть Зубная фея. Дети врут им в ответ. Все знают, что все врут. Потом взрослые продают несмышленышам гелиевые шары по сто баксов. Взрослые воруют у детей, а торговцы обдирают их самих. Жадность на жадности сидит.
Вот вам крест: в то лето миддлтонцы перестали друг другу верить. С тех самых пор ничье слово не имеет ценности. Все считают друг друга обманщиками. И все равно улыбаются и делают реверансы.

Люди действительно готовы продать все, если цена их устроит.
И еще я понял, что купленная за деньги награда не стоит ни шиша.

Рэнт Кейси не был злым мальчиком. Он всего лишь искал вокруг что-то настоящее. В наше время дети растут оторванными от мира, они подключаются к чужим жизням и переживают эмоции других людей. Приключения с чужого плеча. Мне кажется, Рэнт хотел, чтобы у всех было хоть одно настоящее приключение. Вместе, всей общиной. Чтобы это всех объединило.

Вы — ваше главное хобби. Вы специалист по самому себе.

Первейшим запретом у древних народов было не пить из водоема, где бывают волки. Более того, наши предки не доедали животных, скажем, оленя или лося, задранных стаей. Бытовало мнение, что нарушение любой из этих заповедей — или обычный волчий укус — превращает человека в легендарное чудовище, кровожадного и жестокого человека-волка. В оборотня.
Как ветхозаветный запрет на употребление в пищу свинины и моллюсков, без сомнения, не давал верующим погибнуть от трихиниллеза или сальмонеллеза, так и эти древние суеверия предотвращали контакт со слюной, содержащей рабдовирусы — род морфологически сходных вирусов с отрицательной цепью РНК, которые на протяжении всей истории жизни на земле заражали популяции млекопитающих.

во Франции в торт запекают металлический талисман на счастье. У них такое правило: кому на зуб попался талисман, готовит ужин следующим. Но французы такие скареды, что глотают талисман. Чтобы не приглашать гостей.

Богатые люди в отличие от большинства знают: мосты не сжигают. Это транжирство! Мосты продают.

Со всех сторон засада. Если бы Рэнт одевался в одежду, которую разукрасила его мать, издевательства над ней в конце концов разбили бы ему сердце. А если бы он сказал ей, что не надо украшать его одежду, он разбил бы сердце ей.

Рэнт понял, что можно создавать,свою реальность. Как деньги Зубной феи. Если во вранье поверит много народу, это уже не вранье.

Эти жирные тупари-перестарки просто хотят как-то убить время. Без мрачности, нервов и сложностей. Без всяких претензий на художественность. Главное — с хеппи-эндом.

Надо, блин, помнить, что вся индустрия работает на дерьмососов.

Что бы нам ни подвалило — талант или технология, — мы всегда найдем способ все обосрать.

Из радиопередачи «Дорожные картинки»: Плохая новость для тех, кто направился на запад по двести тринадцатому шоссе. Четырехдверный автомобиль с жестким верхом задел разделитель полос и перевернулся. Водитель и пассажир оказались в ловушке. Ребята из «скорой» говорят, что у водителя, мужчины тридцати пяти лет, серьезная потеря крови из-за сложного перелома бедра, пульс слабый, давление быстро снижается. Прогноз на настоящий момент — остановка сердца из-за кровопотери. Ждите новой информации через четверть часа. С вами была передача «Дорожные картинки» на «Авторадио»: «Мы знаем, что нужно зевакам...»

Он бы, мол, трахнул немецкую овчарку, если бы это заставило родителей меньше его любить. Избавило бы их от боли.
— Такая у меня стратегия, — говорит Рэнт и крутит головой, просматривая сразу два квадранта. — Чем хуже они обо мне думают, тем меньше будут жалеть, что я уехал.

Сложно это все. Рэнт говорит:
— А Эхо кого-нибудь ненавидит от всего сердца, очень-очень сильно?
Я ему: мол, разве он не хотел сказать: «любит»? Рэнт пожимает плечами и говорит:
— Разве это не одно и то же?

Величайшие цивилизации всегда гибли от эпидемий.

Сегодня, пока ты забираешь одежду из химчистки, отправляешь отчеты по факсу, гладишь белье или моешь посуду, к тебе уже подкрадывается случайность.

Нет, блин, есть худшие способы умереть, чем смерть.

...А что, если реальность — всего лишь болезнь?

Не хочу морализаторствовать, но иногда смерть одного человека может оправдать смерть целой культуры.

Разве эксплуатируемые не обращаются всегда за утешением в церковь? А там они разве не встречаются с другими эксплуатируемыми? Разве все революции начались не с того, что люди жаловались друг другу, пели песни и организовывали активное сопротивление?

Недди Нельсон: А вы читали доклад Киссинджера, который он предположительно подал Национальному совету безопасности в 1974 году? Тот, где Генри Киссинджер предостерегает, что самая большая угроза для будущего американцев — перенаселенность стран третьего мира? Как там это? Нам нужны минеральные и природные ресурсы Африки? Очень быстро эти банановые республики развалятся, когда их население слишком возрастет? Единственный способ, каким Америка может защитить свое благосостояние и политическую стабильность, — это депопулировать третий мир?
И нам еще удивляться, что вирус СПИДа был выявлен где-то в 1975 году?
А вы понимаете, что значит «депопулировать»?

Поразительно, сколь скудно воображение у большинства людей в мире, где миллиарды убеждены, что их бог зачал смертного ребенка в девственнице.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: В восточных, азиатских духовных традициях есть концепция, что человек лишь через собственное эго привязан к временному миру, где мы переживаем на своем опыте физическую реальность и время. Просветленный осознает это самонавязанное ограничение и привязку к окружающему миру. Он может освободить свое сознание и отправиться в любое место или исторический период. Мои извинения мистеру Г. Уэллсу, но машины времени для этого не нужно. Любой способен перемещаться в истории или пространстве, если с помощью медитации и духовного роста перестанет цепляться за текущую реальность.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Во всех мифах боги творили свой смертный облик, оплодотворяя смертных женщин. Божество просто выходит из бесконечности порогового состояния, принимает форму ангела, лебедя или зверя и производит совращение или оповещение, после чего рождается смертный отпрыск. Божественное обретает плоть. Бесконечность становится конечной.
Если скрестить эти мифы с парадоксом дедушки, получим обратное: смертная плоть может стать божественной.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Если божество может обрести плоть, зачав жизнь в смертной, быть может, смертный сможет достичь божественности если отправится в прошлое и уничтожит одного или обоих родителей. Вот ответ путешественника во времени на парадокс дедушки: путешественник уничтожает свои физические корни, тем самым трансформируясь в существо без физического начала и, следовательно, без конца.
Проще говоря, в бога.

Недди Нельсон: Вы удивляетесь, почему у нас вечно войны и голод? А вы не можете представить, что Историки, которые всем заправляют, радуются нашей смертности?

Все хотят быть на особом положении, казаться особенными — но не слишком. Большинству достаточно быть не более особенными, чем их же приятели.

А как должен реагировать разумный человек, когда узнает, что он всего лишь продукт порочной и злой системы? Как жить после того, как понимаешь, что каждый твой выдох, каждый доллар, который ты отдаешь налоговикам, каждый зачатый тобой любимый ребенок будет развивать аморальную систему?
Как жить, зная, что каждая твоя клетка, каждая капля крови — частички огромного зла?

Однажды Рэнт сказал, что мы воспринимаем время так, как хотят от нас власть имущие. Как будто это ограничение скорости на каком-нибудь шоссе. Санта Клаус или Пасхальный Кролик. Как будто время — Зубная фея, в которую нас приучили верить. Как дорога или река, которая движется только в одном направлении.
Но ограничение скорости меняется. Санта Клауса нет.
Рэнт сказал мне, что время не такое, как мы думаем. Оно сворачивается. Оно петляет. Оно останавливается и снова начинает идти — и это лишь немногое, что он узнал.
Большинство людей, говорит Рэнт, движутся по времени, как бескрылая птица по суше. Но такое отношение ко времени нам привили, чтобы люди не жили вечно. Это запланированное старение, на которое все мы согласились. Все кроме тех, кто не умирает. Историков.
— Никто не говорит, что ты должен всему этому верить, — сказал мне Рэнт. — Ты всегда можешь просто умереть.