<lie>

В этот миг казалось, что целому миру небезразлично то, что с ним случилось. Все те люди обнимали его и гладили по голове. Все спрашивали, всё ли с ним в порядке.
Казалось, что этот миг может тянуться вечно. Что стоит рисковать жизнью, чтобы заработать любовь. Что нужно подойти к самой черте смерти, чтобы получить хоть какое-то спасение.

Искусство никогда не является из счастья.

Этот задуренный малолетний баран, который на полном серьёзе считал, что будущее может стать лучше. Если просто достаточно поработать. Если достаточно много учиться. Бегать достаточно быстро. Всё пойдёт на лад, и жизнь к чему-то сложится.

Потому что, как говорят, кто забывает прошлое, обречён его повторять.

Мы все здесь. Живы и нездоровы.

Правда в том, что любой сын выращенный матерью-одиночкой довольно женат. Не знаю, но когда твоя мать умирает, кажется, что остальные женщины в твоей жизни никогда не станут больше, чем любовницами.
В современной трактовке трагедии Эдипа, это мать убивает отца и потом берёт сына.
И не то, чтобы ты мог развестись с матерью.
Или убить её.

Старая поговорка о том, что красота — это вечное наслаждение. По моему опыту, самая красивая красота — наслаждение часа на три максимум. После этого она захочет тебе рассказать о своих детских комплексах.

Пока ты не найдёшь, за что бороться, ты борешься против

Я хочу сказать, что может быть лучше, чем секс?
Самый худший минет лучше, чем, скажем, аромат лучшей розы... красивейший закат... детский смех.

Больше другого мы будем ненавидеть только себя.
Только несколько минут я могу быть человеком.
Только эти несколько минут я не чувствую себя одиноким.

— Она в тюрьме, в психушке, или что?
Да, большую часть своей жизни.
Спроси парня о его маме во время секса, и ты отложишь оргазм навсегда.

Если бы женщины знали, как воспринимаются их уши: этот упругий край из плоти, маленький оттенённый капюшончик сверху, все эти гладкие линии, спиралью влекущие в тугие тёмные внутренности, - да, пожалуй, большая часть женщин ходила бы со спущенными волосами.

На работу я согласился просто потому, что есть вещи и похуже, чем работать с лучшим другом.
С кем-то вроде лучшего друга.

Быть в этом мире настолько спокойным и непоколебимым - казалось Нирваной.
“Свобода” - неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

пытка будет пыткой, а унижение - унижением, только если ты сам решишь страдать.

Потом включает телевизор, какую-то мыльную оперу, ну, знаете, где настоящие люди прикидываются фуфельными, с надуманными проблемами, а настоящие люди наблюдают за ними, чтобы забыть свои настоящие проблемы.

Кто-то спасёт тебе жизнь - и после будет любить тебя вечно. Есть такой старый китайский обычай, что если кто-то спасает тебе жизнь - то он в ответе за тебя навеки.

Притворяясь слабым, ты обретаешь власть. И, напротив, ты даёшь людям почувствовать себя очень сильными. Ты спасаешь людей, давая им спасти тебя.
Всё, что придётся делать - быть хилым и признательным. Так оставайся в роли опущенного.
Человеку в самом деле нужен кто-то, выше кого он может себя ощутить. Так оставайся в роли униженного.
Человеку нужен кто-то, кому можно послать чек в Рождество. Так оставайся в роли нищего.
“Милосердие” - неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.
Ты - свидетельство их смелости. Ты свидетельство их героического поступка. Их наглядный успех.

Человек готов через обруч прыгать, ему только дай почувствовать себя богом.

Этот человек будет гордиться тобой, потому что ты дал ему очень большую гордость за самого себя.

В прошлом веке здесь был женский монастырь, и монашки насадили прекрасный сад из старых роз: прекрасный, обнесённый стенами, и полностью защищённый от побега.

все в Сент-Энтони так же увязли в прошлом.
Я не исключение, и не думайте, что вы сами далеко ушли.

Очень похоже на то, как мы проводим наши жизни: смотрим телевизор. Курим дрянь. Глотаем колёса. Перенаправляем собственное внимание. Дрочим. Отвергаем всё на свете.

- Воздержание - это, конечно, нормально, - продолжает Дэнни. - Но я мечтаю когда-нибудь жить жизнью, построенной на том, чтобы делать что-то хорошее, вместо того, чтобы просто не делать плохого. Врубаешься?

Забавно, что никогда не думаешь о женщинах, которых отымел. И никогда не удаётся забыть как раз тех, которые своей участи избежали.

Здесь чисто пахнет, то есть унюхать можно только химикалии: моющие средства и освежители воздуха. Знайте, что хвойный запах прикрывает где-то кучу дерьма. Лимонный означает, что кто-то наблевал. Розы - это моча. Как проведёшь денёк в Сент-Энтони - потом на всю жизнь расхочется нюхать любую розу.

- Смешно и грустно, - продолжает Пэйж. - То, как мы не можем ужиться с вещами, которые не в силах понять. То, как мы берём и отвергаем что-то, если не можем найти ему объяснение.

К тому времени, когда тебе наступит тридцать, твой худший враг - это ты сам.

С того, что всё это правда. В таком мире живём мы с вами. Было дело, сдавал я ВТМК. Вступительный Тест Медицинского Колледжа. Я проучился на государственном медфакультете достаточно, чтобы знать: родинка - это совсем не просто родинка. Что обычная головная боль значит опухоль мозга, - значит двоящееся зрение, оцепенение, рвоту, за которыми следуют припадки, сонливость, смерть.
Лёгкая мышечная конвульсия значит бешенство, - значит мышечные судороги, жажду, помешательство и слюнотечение, за которыми следуют припадки, кома, смерть. Прыщи означают кисту яичников. Чувство лёгкой усталости означает туберкулёз. Налитые кровью глаза означают менингит. Сонливость - первый признак брюшного тифа. Мушки перед глазами, которые можно наблюдать в солнечный день, означают, что у тебя отслаивается сетчатка. Ты слепнешь.
- Видишь, какие у неё ногти на руках, - сообщаю Дэнни. - Верный признак рака лёгких.
Сбивчивость означает, что накрылись почки, серьёзную почечную недостаточность.
Всему этому учат в рамках курса лабораторной диагностики, на втором году медфака. Узнаёшь всё это - и назад дорога закрыта.
Неученье было свет.
Простой синяк означает цирроз печени. Отрыжка значит рак прямой кишки, рак пищевода, или, в самом лучшем случае, язву желудка.
Каждое дуновение ветерка словно шепчет слова “чешуйчатая карцинома”.
Птички на деревьях словно щебечут “гистоплазмоз”.
В любом раздетом человеке видишь пациента. У танцовщицы могут быть ясные красивые глаза и твёрдые коричневые соски, но если запах изо рта плохой - тогда у неё лейкемия. У танцовщицы могут быть густые, длинные, чистые на вид волосы, но если она чешет голову - тогда у неё лимфома Годжкина.

Я и так уже знаю куда больше того, с чем можно спокойно жить.

После того, как узнаешь про все вещи, которые могут выйти из строя, жизнь твоя становится не столько жизнью, сколько ожиданием. Рака. Слабоумия. Каждый раз как взглянешь в зеркало, сразу изучаешь себя на предмет красной сыпи, которая значит опоясывающий лишай. См. также: Стригущий лишай.
См. также: Чесотка.
См. также: Энцефалит, менингит, ревматизм, сифилис.

Ой, критиковать, осуждать и жаловаться можно на что угодно, но куда это приведёт меня?
Ныть - это не создавать что-то, - продолжает мамин голос на заднем плане. - Восставать - не восстанавливать. Высмеивать - не возмещать…

Свой бунт я использовала, как способ укрыться. Критикой мы пользовались, как ложным участием.
Голос на заднем плане:
- Только с виду кажется, будто мы чего-то достигли.
Голос на заднем плане:
- Я так и не вложила в наш мир ничего стоящего.

Урождённые такими. Дефективные. Родившиеся уже сразу с разбитыми маленькими цыплячьими мозгами.
Существует невидимая грань между наукой и садизмом, но тут её сделали видимой.

Для школьников, которые сюда приходят, великое дело - посетить курятник и понаблюдать, как высиживаются яйца. Хотя обычный цыплёнок ведь не представляет такой интерес, как, скажем, цыплёнок с только одном глазом, или цыплёнок без шеи, или с недоразвитой парализованной лапой, - поэтому ребятишки трясут яйца. Трясут их хорошенько - и кладут обратно в кладку.
Ну и что, если уродится деформированное или ненормальное? Всё в образовательных целях.
Везучие рождаются уже сразу мёртвыми.

- Не знаю, - отзывается Дэнни. - Ребёнок - это же не собаку завести. Я хочу сказать, дети живут очень долго, братан.

ничто не окажется настолько хорошим, настолько ты можешь его представить. Никто не прекрасен настолько, насколько оказывается таким у тебя в голове. Ничто так не возбуждает, как собственная фантазия.

Идёшь и жжёшь шалфей. Читаешь “Отче наш” и ходишь туда-сюда. Можно ещё побить в глиняный барабан. Объявляешь дом очищенным. Клиенты заплатят и за такое.

Речь о том, что не важно - кому что придёт в голову. Важно то, что они уверены - у них проблема.

Бывает, эвфемизм ближе к истине, чем то, что он скрывает за собой.

- Спасибо за идею с ребёнком, - говорит Дэнни. - Люди видят молодого парня с ребёнком - и очень мило с тобой обходятся, - продолжает. - А видят парня, который тащит камень - и сразу все в напряге. Особенно если пытаешься затащить его в автобус.

После анатомии на первом курсе нельзя уже смотреть на курицу или индейку и при этом не жрать мертвечину.

Только делать это надо как бы нечаянно. И нельзя смеяться.

В коротком проблеске мамуля видела гору, не думая о лесозаготовках, лыжных курортах и лавинах, о поддержке живой природы, геологии тектонических плит, климатических зонах, пристанище под сенью или местоположении инь-ян. Она видела гору, не обрамлённую языком. Не заключённую в клетку ассоциаций. Она видела её, не глядя сквозь призму всех правдивых вещей, которые она знала про горы. Увиденное в том проблеске было даже не “гора”. Это не был природный ресурс. У той вещи не было названия.
- Вот и большая цель, - сказала она. - Найти лекарство от знаний.
От образования. От жизни внутри собственного разума.

Ещё со времён библейской истории про Адама и Еву, человечество было немножко слишком умнее того, что пошло бы ему на пользу, рассказала мамуля. Ещё со времён как съели то яблоко. Её цель была отыскать если не лекарство, так хоть способ лечения, который вернул бы людям их невинность.

Бог вообще любит видеть энтузиастов.

Всякие косметические лекарства, рассказывала она, всякие там нормализаторы настроения и антидепрессанты, - избавляют лишь от симптомов большей проблемы.
Любая зависимость, говорила она, это просто способ лечения той же самой беды. Наркотики, обжорство, алкоголь или секс - просто очередной способ найти покой. Сбежать от того, что мы знаем. От нашего образования. От надкушенного яблока.
Язык, заявляла она, это всего лишь наш способ объяснить и развеять великолепие и величие мира. Разобрать. Рассеять. Она сказала, что люди сроду не могли мириться с тем, как на самом деле прекрасен мир. Как его невозможно объяснить и понять.

- Мы больше не живём в реальном мире, - сказала она. - Мы живём в мире условностей.

Разве Бог не пожертвовал собственным сыном, чтобы спасти людей? Разве не в этом вся история?
Вот, снова она - тонкая грань между наукой и садизмом. Между преступлением и жертвой. Между убийством собственного сына и тем, что сделал Авраам с Исааком по Библии.

Я знала, что ты притворяешься. А все другие видели только то, что им хотелось.

мне надоело, что меня дёргают туда-сюда. Ясно? Так что хватит придуриваться. Мне насрать на сердце. Вам, ребята, не вызвать у меня никаких там чувств. Вам меня - не достать.
Я грубый, дурной, подлый ублюдок. Точка.

Истинная природа всех на свете - говно. У людей нет души. Эмоции говно. Любовь говно. И я тащу Пэйж по коридору.
Мы живём и умираем, а всё остальное - бред. Это просто позорное девчачье дерьмо насчёт чувств и трогательности. Просто надуманный субъективный эмоциональный отстой. Нет души. Нет Бога. Есть только решения, болезни и смерть.

Было так много законов, и, стопудово, почти бессчётное количество способов облажаться.

Мамуля проработала официанткой в “Кловер Инн” первую неделю после возвращения из мест не столь отдалённых, но её уволили за то, что она рассказывала людям вещи, которые им про свою пищу знать не хотелось.

Люди столько лет трудились, чтобы сделать мир чем-то надёжным и организованным. Никто не представлял себе, каким скучным он станет в итоге. Когда весь мир будет поделен на собственность, ограничен по скоростям, разбит на районы, обложен налогами и подчинён управлению, когда все будут проверены, зарегистрированы, адресованы и зафиксированы. Каждому совсем не осталось места для приключений, кроме разве что тех, которые можно купить за деньги. На аттракционе. В кино. Опять же, такое всё равно останется всё тем же ложным волнением. Известно ведь, что динозавры не станут есть детишек. По пробным просмотрам отсеиваются всякие случаи даже ложных крупных катастроф. А раз нет возможности настоящей катастрофы, настоящего риска - нам не остаётся шансов настоящего спасения. Настоящего восторга. Настоящего волнения. Радости. Открытий. Изобретений.
Множество законов, охраняющих нашу безопасность - эти же самые законы обрекают нас на скуку.
Без доступа к истинному хаосу нам никогда не найти истинный покой.
Пока ничто не может стать хуже - оно не станет и лучше.

Единственный предел, который нам остался - мир неосязаемого. Всё остальное слишком крепко повязано.
Поймано в клетку слишком многих законов.
Под неосязаемым она понимала Интернет, фильмы, музыку, рассказы, искусство, сплетни, компьютерные программы - всё, что не на самом деле. Виртуальные реальности. Выдуманные вещи. Культуру.
Ненастоящее превосходит настоящее по власти.
Ведь ничто не окажется настолько совершенным, насколько ты можешь его представить.
Ведь только неосязаемые идеи, понятия, верования, фантазии сохраняются. А камень щербится. Дерево гниёт. Люди, ну что же, они умирают.
А вот такие хрупкие вещи, как мысль, мечта, легенда - могут жить и жить.
Если бы можно было изменить человеческий образ мышления, говорила она. То, кем они видят себя сами. То, как они видят мир. Если сделать такое - можно было бы изменить то, как они живут свои жизни. И это единственная долговечная вещь, которую можно создать.
Кроме того, наступит момент, любила повторять мамуля, с которого твои собственные воспоминания, истории да приключения будут единственным, что тебе останется.

- Моя цель - быть механизмом волнения в человеческих жизнях.
Она пристально смотрела прямо в глаза глупого маленького мальчика, и говорила:
- Мой замысел - дарить людям замечательные истории, которые они смогут рассказывать.
Прежде, чем охрана увела её в наручниках назад, она прокричала:
- Моё наказание - превышение меры. Наша бюрократия и законы превратили мир в чистый и надёжный трудовой лагерь!
Прокричала:
- Мы растим поколение рабов!

- Мы учим наших детей беспомощности!

Пожарная тревога сейчас уже никогда не значит пожар.

из этого приятного райончика больших особняков, где каждый из них отодвинут вглубь собственного газона. Всё это дома с автономной, климатически контролируемой, элегантной иллюзией безопасности.

Ведь ничто не окажется настолько совершенным, насколько ты можешь его представить.
Ведь ничто не возбуждает настолько, как твоя собственная фантазия.

все эти экскурсионные детишки - крошечные всадники апокалипсиса.

вообще поражало, что может прочесть между строк женщина, если ты случайно ляпнешь “Я тебя люблю”.
В десяти случаях из десяти парень имеет в виду - “Я такое люблю”.

Точно так же, как любой день твоей жизни, - так же, как он может просто исчезнуть перед телевизором

- Когда ты сумасшедший, - сказала она. - Твой внешний вид или твои поступки - вина не твоя.

Внутри зоопарка были звери за решётками, за толстым пластиком, в глубоких котлованах, наполненных водой, и звери в основном лежали на земле, дёргая себя задними лапами.
- Нет, ну ты посмотри, - возмутилась мамуля чересчур громко. - Даёшь дикому зверю милое чистое спокойное место для жизни, даёшь ему много хорошей полезной еды, - сказала. - И вот тебе благодарность.

- Отбираешь у них борьбу за выживание - и вот что получаешь

- Единственное, что отделяет нас от животных, - сказала мамуля. - У нас есть порнография.

Она рассказала, что когда девочка и мальчик у собачек совокупляются, головка пениса мальчика набухает, а вагинальные мышцы девочки сжимаются. Даже после окончания полового акта обе собачки остаются прицепленными друг к дружке, беспомощные и несчастные на какое-то время.
Мамуля сказала, что по тому же сценарию развивается и большинство брачных союзов у людей.

Некоторых людей в библиотеку нужно пускать только по рецепту.

В этом вся наша культура: больше, лучше, сильнее, быстрее. Ключевое слово - “прогресс”.
В Америке так: если твоя зависимость не остаётся максимально новой и усовершенствованной - ты позорище.

Стоит женщинам всего лишь раздеться - и мы отдаём им все свои деньги. В смысле - почему мы все такие рабы?

Мне просто надоело, сообщаю ему. Эти женщины вечно мной заправляют. Сначала мама, потом доктор Маршалл. А в промежутках ты осчастливь ещё Нико, Лизу и Таню. Гвен эта, которая даже не дала мне себя изнасиловать. Вечно они всё только для себя. Они все считают, мол, мужчины не нужны. Бесполезны. Будто мы какой-то сексуальный довесок.
Просто система жизнеобеспечения для эрекции. Или для кошелька.
Отныне, говорю, я не собираюсь уступать ни пяди.
Я объявляю забастовку.
Отныне женщины пускай сами открывают себе двери.
Пускай сами платят по счёту за свои ужины.
Не собираюсь никому двигать тяжёлые диваны - больше никогда.
И открывать заевшие крышки банок тоже.
И никогда в жизни я больше не стану поднимать стульчак в туалете.
Чёрт возьми, отныне я ссу на каждый стульчак.

- И, сто пудов, - говорю. - Если окажусь на тонущем корабле - полезу в шлюпку первым.
Нам не нужны женщины. В мире полно других вещей, с которыми можно заниматься сексом - возьмите сходите на встречу сексоголиков и запишите себе. Есть печёные арбузы. Есть вибрирующие рукоятки газонокосилок - как раз на уровне промежности. Есть пылесосы и кресла из мягкой резины. Сайты в Интернете. Всякие там старые сексуальные ищейки из чатовых залов, прикидывающиеся шестнадцатилетними девчонками. На полном серьёзе, из бывалых фэбээровцев получаются самые сексуальные кибердевочки.
Прошу, покажите мне хоть одну вещь в нашем мире, которая и есть то, чем кажется.

- Знаете поговорку, мол - “Те, кто не помнят прошлое, обречены повторять его”? Так вот, мне кажется, что те, кто помнят своё прошлое - ещё хуже.

- По моему мнению, те, кто помнят прошлое, оказываются им парализованы.

Как будто мы способны вообразить прошлое. Прошлое, будущее, жизнь на других планетах - всё ведь полнейшее следствие, полнейшая проекция той жизни, которую мы знаем.

Мне-то нужно быть необходимым для кого-то. Мне-то нужен кто-нибудь, кто пожрёт всё моё свободное время, мою личность, моё внимание. Кто-нибудь, зависящий от меня. Взаимно-зависимый.

я скорее позволю человеку себя возненавидеть, чем жалеть.

- Почему люди не верят, - продолжаю. - Когда говорю им, что мне вообще на всё плевать?

Любовь говно. И чувства говно. Я скала. И урод. Я наплевательский мудак - и горжусь этим.

Смешно и грустно то, как мы не можем ужиться с вещами, которые не в силах понять. То, как нам нужно дать всему наименования, объяснить всё и разобрать на части. Даже если оно стопудово необъяснимо. Даже Бога.
“Расщепить” - неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

В этом нет настоящего чуда. И всё же – начинать-то приходится с тех вещей, которые знаешь.

В смысле, просто не делать людям плохого - уже было бы хорошее начало.

Как будто что-то бывает случайно.

Здесь люди, уставшие от надёжности. Здесь люди, которые переделали ремонты слишком во многих домах. Здесь загорелые люди, которые бросили курить, употреблять сахар, соль, жиры и мясо. Это люди, которые наблюдали, как их мамы с папами и дедушки с бабушками учатся и работают всю жизнь лишь для того, чтобы потерять всё в итоге. Растрачивают всё, чтобы остаться жить на одной только питательной трубке. Забывают даже, как жевать и глотать.
- Мой отец был доктором, - говорит Трэйси. - А там, где он сейчас, ему не вспомнить и собственное имя.
Те мужчины и женщины, которые сидят за незапертыми дверьми, знают, что дом попросторнее - это не ответ. Как и супруг получше, денег побольше, кожа поглаже.
- Чем ты не обзаводись, - говорит она. - Всё оказывается лишь очередной вещью, которую придётся потерять.
Ответ в том, что ответа нет.

- Причина, по которой я странствую, в том, что если вдуматься - вообще нет причин делать всё, что угодно.
Нет смысла.

- Зачем я вообще что-то делаю? - рассказывает. - Я достаточно образована, чтобы отговорить себя от любой затеи. Чтобы разобрать на части любую фантазию. Объяснить и забыть любую цель. Я такая сообразительная, что могу опровергнуть любую мечту.

В нашем мире, где мы работаем на бумаге, упражняемся на машинах, где время, силы и деньги уходят от нас, принося так мало, чтобы показать взамен

Можно притворяться. Можно дурить себя, но нельзя воссоздать то, что уже кончено.

Даже во тьме можно разглядеть зыбь откровения, бегущую по толпе. Это невидимая граница между людьми, которые ещё улыбаются, и людьми, которые уже нет.
Между остальными, кто ещё герои, и людьми, которые знают правду.
И все, у кого отобрали миг наивысшей гордости, начинают оглядываться по сторонам. Все эти люди, разжалованные из спасителей в дурачки, чуток сердятся.

Мы можем растратить все наши жизни, позволяя миру диктовать нам, кто мы есть. Нормальные или ненормальные. Святые или сексоманы. Герои или жертвы. Позволяя истории рассказывать нам, какие мы плохие, или какие хорошие.
Позволяя нашему прошлому решать наше будущее.
Или можем решать сами.
И может быть, наше дело - открыть что-нибудь получше.

И может быть, цель не в знании.