<lie>

Я тем временем оглядывал зал. За круглыми столиками сидело по трое-четверо человек; публика была самая разношерстая, но больше всего было, как это всегда случается в истории человечества, свинорылых спекулянтов и дорого одетых блядей.

О, черт бы взял эту вечную достоевщину, преследующую русского человека! И черт бы взял русского человека, который только ее и видит вокруг!

Понимаете ли, мир, который находится вокруг нас, отражается в нашем сознании и становится объектом ума. И когда в реальном мире рушатся какие-нибудь устоявшиеся связи, то же самое происходит и в психике. При этом в замкнутом объеме вашего "я" высвобождается чудовищное количество психической энергии. Это как маленький атомный взрыв. Но все дело в том, в какой канал эта энергия устремляется после взрыва.

Несмотря на полное безобразие каждой из составных частей, общий вид города был чрезвычайно красив, но источник этой красоты был непонятен. С Россией всегда так, подумала Мария, водя руками по холодной стали, - любуешься и плачешь, а присмотришься к тому, чем любуешься, так и вырвать может.

Я понял вдруг, что у любой мелодии есть свой точный смысл. Эта, в частности, демонстрировала метафизическую невозможность самоубийства - не его греховность, а именно невозможность. И еще мне представилось, что все мы - всего лишь звуки, летящие из под пальцев неведомого пианиста, просто короткие терции, плавные сексты и диссонирующие септимы в грандиозной симфонии, которую никому из нас не дано услышать целиком.

Вокруг толпилась ребятня - некоторые были с санками, другие с коньками, - и я машинально подумал, что пока идиоты взрослые заняты переустройством выдуманного ими мира, дети продолжают жить в реальности: среди снежных гор и солнечного света, на черных зеркалах замерзших водоемов и в мистической тишине заснеженных ночных дворов. И хоть эти дети тоже были заражены бациллой обрушившегося на Россию безумия - это было ясно по взглядам, которые они бросали на сверкающую шашку Чапаева и мой маузер, - все же в их чистых глазах еще сияла память о чем-то уже давно забытом мной; быть может, это было неосознанное воспоминание о великом источнике всего существующего, от которого они, углубляясь в позорную пустыню жизни, не успели еще отойти слишком далеко.

- Мне не понравился их комиссар, - сказал я, - этот Фурманов. В будущем мы можем не сработаться.
- Не забивайте себе голову тем, что не имеет отношения к настоящему, - сказал Чапаев. - В будущее, о котором вы говорите, надо еще суметь попасть. Быть может, вы попадете в такое будущее, где никакого Фурманова не будет. А может быть, вы попадете в такое будущее, где не будет вас.

Разве судьбы пулеметчицы или, например, санитара имели другой исход? Или в них было меньше мучительного абсурда? Да и разве связана неизмеримая трагедия существования с тем, чем именно человеку приходится заниматься в жизни?

А когда я замечал полное отсутствие мыслей в своей голове, это само по себе уже было мыслью о том, что мыслей нет. Выходило, что подлинное отсутствие мыслей невозможно, потому что никак не может быть зафиксировано. Или можно было сказать, что оно равнозначно небытию.
Это было чудесное состояние, в высшей степени непохожее на рутинное внутреннее тиканье обыденного ума. Кстати, меня всегда поражала одна черта, свойственная людям, не отдающим себе отчета в собственных психических процессах. Такой человек может долгое время находиться в изоляции от внешних раздражителей, не испытывать никаких реальных потребностей - и в нем, без всякой видимой причины, вдруг возникает самопроизвольный психический процесс, который заставляет его предпринимать непредсказуемые действия в окружающем мире. Дико, должно быть, это выглядит для внешнего наблюдателя: лежит себе такой человек на спине, лежит час, другой, третий, и вдруг вскакивает, сует ноги в шлепанцы и отбывает в неизвестном направлении только потому, что его мысль по неясной причине (а может и вообще без причин) устремилась по некоему произвольному маршруту. А ведь таких людей большинство, и именно эти лунатики определяют судьбу нашего мира.

Поразительно, сколько нового сразу же открывается человеку, стоит только на секунду опустошить заполненное окаменелым хламом сознание! Неясно даже, откуда приходит большая часть звуков, которые мы слышим. Что же тогда говорить обо всем остальном, какой смысл пытаться найти объяснения нашей судьбе и нашим поступкам, основываясь на том немногом, что, как нам кажется, мы знаем!

Впрочем, я не уверен, что выражение "пришел в себя" вполне подходит. Я с детства ощущал в нем какую-то стыдливую двусмысленность: кто именно пришел? куда пришел? и, что самое занимательное, откуда? - одним словом, сплошное передергивание, как за карточным столом на волжском пароходе. С возрастом я понял, что на самом деле слова "прийти в себя" означают "прийти к другим", потому что именно эти другие с рождения объясняют тебе, какие усилия ты должен проделать над собой, чтобы принять угодную им форму.

- Вот, например, несколько минут назад вы подвергли сомнению реальность сирени, в которой утопает этот город. Это неожиданно и вместе с тем очень по-русски.
- Что же вы видите в этом специфически русского?
- А русский народ давно понял, что жизнь - это сон. Вы знаете значение слова "суккуб"?
- Да, - сказала Анна с улыбкой, - кажется, так называется демон, который принимает женское обличье, чтобы обольстить спящего мужчину. А какая тут связь?
Я еще раз сосчитал до десяти. Мои чувства не изменились.
- Самая прямая. Когда на Руси говорят, что все бабы суки, слово "сука" здесь уменьшительное от "суккуб". Это пришло из католицизма. Помните, наверно - Лжедмитрий Второй, Марина Мнишек, кругом поляки, одним словом, смута. Вот оттуда и повелось. Кстати, и панмонголизм того же происхождения - как раз недавно про это думал... Да... Но я отвлекся. Я хотел только сказать, что сама фраза "все бабы суки", - я повторил эти слова с искренним наслаждением, - означает, в сущности, что жизнь есть сон, и сирень, как вы сказали, нам только снится. И все с-суки тоже. То есть я хотел сказать - бабы.

- Это моя невеста Нюра, - сказал штабс-капитан. - То есть была невеста. Где она сейчас, не имею понятия. Вспомню былые дни - и все перед глазами, как живое. Каток на Патриарших, или летом в усадьбе... А на самом деле все ушло, ушло безвозвратно, и если бы этого никогда не было, что изменилось бы в мире? Понимаете, в чем ужас? Никакой разницы.
- Понимаю, - сказал я, - понимаю, поверьте.
- Выходит, и она мираж?
- Выходит, так, - отозвался я.
- Ага, - сказал он удовлетворенно и оглянулся на своего соседа, который улыбался и курил. - То есть должен ли я вас понимать в том смысле, милостивый государь, что моя невеста Нюра сука?
- Что?
- Ну как, - сказал штабс-капитан Овечкин, и опять оглянулся на своего товарища. - Если жизнь есть сон, то и все женщины нам только снятся. Моя невеста Нюра - женщина, следовательно, она тоже снится.
- Допустим. И что дальше?
- А не вы ли только что сказали, что сука - это уменьшительное от слова "суккуб"? Допустим, Нюра волнует меня как женщина и при этом является миражом - разве из этого не следует с необходимостью, что она сука? Следует. А знаете ли вы, милостивый государь, какие последствия имеют подобные слова, сказанные публично?

все прекрасное, что может быть в человеке, недоступно другим, потому что по-настоящему оно недоступно даже тому, в ком оно есть.

любовь прекрасной женщины - это на самом деле всегда снисхождение. Потому что быть достойным такой любви просто нельзя.

- Ты, Петька, прежде чем о сложных вещах говорить, разберись с простыми. Ведь "мы" - это сложнее, чем "я", правда?

Все, что мы видим, находится в нашем сознании, Петька. Поэтому сказать, что наше сознание находится где-то, нельзя. Мы находимся нигде просто потому, что нет такого места, про которое можно было бы сказать, что мы в нем находится. Вот поэтому мы нигде.

Совершенно непонятно было, что это за человек и почему он ездит в метро, имея харю, с которой можно кататься по меньшей мере в "БМВ".

"Потому и живут нормально, - подумал он, - что все время про долг помнят. А не бухают без конца, как у нас."

Остановиться на каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, но какой-то второсортный, как на выборах.

- В древние времена, - сказал Кавабата, - в нашей стране чиновников назначали на важные посты после экзаменов, на которых они писали сочинения о прекрасном. И это был очень мудрый принцип - ведь если человек понимает в том, что неизмеримо выше всех этих бюрократических манипуляций, то уж с ними-то он без сомнения справится.

- Да, - задумчиво сказал Кавабата, - а ведь, в сущности, этот рисунок страшен. От животных нас отличают только те правила и ритуалы, о которых мы договорились друг с другом. Нарушить их - хуже, чем умереть, потому что только они отделяют нас от бездны хаоса, начинающейся прямо у наших ног, - если, конечно, снять повязку с глаз.

У нас сейчас тоже такая жизнь, что человек от всего отступается. А традиции... Ну как, некоторые ходят во всякие там церкви, но в основном человек, конечно, посмотрит телевизор, а потом о деньгах думает.

Россия, в сущности, тоже страна восходящего солнца - хотя бы потому, что оно над ней так ни разу по-настоящему и не взошло до конца.

Мы в Японии производим лучшие телевизоры в мире, но это не мешает нам осознавать, что телевизор - это просто маленькое прозрачное окошко в трубе духовного мусоропровода.

Если какой-нибудь из этих комочков воска считает, что он - форма, которую он принял, то он смертен, потому что форма разрушится. Но если он понимает, что он - это воск, то что с ним может случиться?

единственный путь к бессмертию для капли воска - это перестать считать, что она капля, и понять, что она и есть воск. Но поскольку наша капля сама способна заметить только свою форму, она всю свою короткую жизнь молится Господу Воску о спасении этой формы, хотя эта форма, если вдуматься, не имеет к ней никакого отношения. При этом любая капелька воска обладает теми же свойствами, что и весь его объем. Понимаете? Капля великого океана бытия - это и есть весь этот океан, сжавшийся на миг до капли.

все, чем занимаются люди, настолько безобразно, что нет никакой разницы, на чьей ты стороне.

Я вдруг с удивлением понял, что я - часть мира, расположенного на дне этой гигантской сточной канавы, где идет какая-то неясная гражданская война, где кто-то жадно делит крохотные уродливые домики, косо нарезанные огороды, веревки с разноцветным бельем, чтобы крепче утвердиться на этом буквальном дне бытия. Я подумал о китайском сновидце, про которого рассказал Чапаев, и еще раз посмотрел вниз. Перед лицом неподвижно раскинувшегося вокруг мира, под спокойным взглядом изучающего мир неба делалось невыразимо ясно, что городишко на дне ямы в точности похож на все остальные города мира. Все они, думал я, лежат на дне таких же котловин, пусть даже невидимых глазу. Все они варятся в огромных адских котлах на огне, который, как говорят, бушует в центре Земли. И все они - просто разные варианты одного и того же кошмара, который никак нельзя изменить к лучшему. Кошмара, от которого можно только проснуться.
- Если от твоих кошмаров тебя разбудят таким же способом, как этого китайца, Петька, - сказал Чапаев, не открывая глаз, - ты всего-то навсего попадешь из одного сна в другой. Так ты и мотался всю вечность. Но если ты поймешь, что абсолютно все происходящее с тобой - это просто сон, тогда будет совершенно неважно, что тебе приснится. А когда после этого ты проснешься, ты проснешься уже по-настоящему. И навсегда. Если, конечно, захочешь.
- А почему все происходящее со мной - это сон?
- Да потому, Петька, - сказал Чапаев, - что ничего другого просто не бывает.

Я решил, что галлюцинирую, но потом сообразил, что если то, что я вижу - галлюцинация, то вряд ли она сильно отличается по своей природе от всего остального.

очень стоит стремиться туда всю жизнь. И не бывает в жизни ничего лучше, чем оказаться там.
- А как увидеть пустоту?
- Увидьте самого себя

- Знаете, что такое визуализация? - спросил барон. - Когда множество верующих начинает молиться какому-нибудь богу, он действительно возникает, причем именно в той форме, в которой его представляют.
- Я в курсе, - сказал я.
- Но то же самое относится ко всему остальному. Мир, в котором мы живем - просто коллективная визуализация, делать которую нас обучают с рождения. Собственно говоря, это то единственное, что одно поколение передает другому. Когда достаточное количество людей видит эту степь, траву и летний вечер, у нас появляется возможность видеть все это вместе с ними. Но какие бы формы не были нам предписаны прошлым, на самом деле каждый из нас все равно видит в жизни только отражение своего собственного духа. И если вы обнаруживаете вокруг себя непроглядную темноту, то это значит только, что ваше собственное внутреннее пространство подобно ночи.

- Идиоты, - прошептал я, поворачиваясь к стене и чувствуя, как мне на глаза наворачиваются слезы бессильной ненависти к этому миру, - Боже мой, какие идиоты... Даже не идиоты - тени идиотов... Тени во мгле...

У нас внутри - весь кайф в мире. Когда ты что-нибудь глотаешь или колешь, ты просто высвобождаешь какую-то его часть. В наркотике-то кайфа нет, это же просто порошок или вот грибочки... Это как ключик от сейфа. Понимаешь?

- Вот, - сказал Володин, - пришли грибочки.
- Ну, - подтвердил Колян. - Еще как. Я аж синий весь стал.
- Да, - сказал Шурик. - Мало не кажется. Слушай, Володин, а ты это серьезно?
- Что - "это"?
- Ну, насчет того, что можно такой пёр на всю жизнь устроить. Чтоб тащило все время.
- Я не говорил, что на всю жизнь. Там другие понятия.
- Ты же сам говорил, что все время переть будет.
- Такого тоже не говорил.
- Коль, говорил он?
- Не помню, - пробубнил Колян. Он, казалось, ушел из разговора и был занят чем-то другим.
- А что ты говорил? - спросил Шурик.
- Я не говорил, что все время, - сказал Володин. - Я сказал "всегда". Следи за базаром.
- А какая разница?
- А такая, что там, где этот кайф начинается, никакого времени нет.
- А что там есть тогда?
- Милость.
- А что еще?
- Ничего.
- Не очень врублюсь что-то, - сказал Шурик. - Что она тогда, в пустоте висит, милость эта?
- Пустоты там тоже нет.
- Так что же есть?
- Я же сказал, милость.
- Опять не врубаюсь.
- Ты не расстраивайся, - сказал Володин. - Если б так просто врубиться можно было, сейчас бы пол-Москвы бесплатно перлось. Ты подумай - грамм кокаина две сотни стоит, а тут халява.
- Двести пятьдесят, - сказал Шурик. - Не, что-то тут не так. Даже если бы сложно врубиться было, все равно про это люди бы знали и перлись. Додумались же из солутана винт делать.
- Включи голову, Шурик, - сказал Володин. - Вот представь, что ты кокаином торгуешь, да? Грамм - двести пятьдесят баксов, и с каждого грамма ты десять гринов имеешь. И в месяц, скажем, пятьсот грамм продал. Сколько будет?
- Пятьдесят штук, - сказал Шурик.
- А теперь представь, что какая-то падла так сделала, что вместо пятисот граммов ты пять продал. Что мы имеем?
Шурик пошевелил губами, проговаривая какие-то тихие цифры.
- Имеем босый хуй, - ответил он.
- Вот именно. В "Макдональдс" с блядью сходить хватит, а чтоб самому нюхнуть - уже нет. Что ты тогда с этой падлой сделаешь, которая тебе так устроила?
- Завалю, - сказал Шурик. - Ясное дело.
- Теперь понял, почему про это никто не знает?
- Думаешь, те, кто дурь пихает, следят?
- Тут не в наркотиках дело, - сказал Володин. - Тут бабки гораздо круче замазаны. Ведь если ты к вечному кайфу прорвешься, ни тачка тебе нужна не будет, ни бензин, ни реклама, ни порнуха, ни новости. И другим тоже. Что тогда будет?
- Пизда всему придет, - сказал Шурик и огляделся по сторонам. - Всей культуре и цивилизации. Понятное дело.
- Вот поэтому и не знает никто про вечный кайф.
- А кто все это контролирует? - чуть подумав, спросил Шурик.
- Автоматически получается. Рынок.
- Вот только не надо мне этого базара про рынок, - сказал Шурик и наморщился. - Знаем. Автоматически. Когда надо, автоматически, а когда надо, одиночными. А еще скобу поднять - на предохранитель. Кто-то масть держит, и все. Потом может узнаем, кто - лет так через сорок, не раньше.
- Никогда не узнаем, - не открывая глаз, сказал Колян. - Ты чего? Сам подумай. Когда у человека лимон гринов есть, он уже сидит тихо, а если кто про него гундосить начнет, завалят сразу. А те, кто масть держат или власть там, они же насколько круче! Мы чего, мы какого-нибудь лоха прибьем или там офис сожжем, и все. Санитары джунглей. А эти могут танки подогнать, если не перетерли. А мало будет - самолет. Да хоть бомбу атомную. Вон посмотри - Дудаев отстегивать перестал, и как на него сразу наехали, а? Если бы в последний момент не спохватились, так он вообще никому отстегнуть уже не смог бы. Или про Белый дом вспомни. Мы на "Нефтехимпром" так разве сможем наехать?

- Тут самое главное понять надо, - сказал он, - а как объяснить, не знаю... Ну вот помнишь, мы про внутреннего прокурора говорили?
- Помню. Это который за беспредел повязать может. Как Раскольникова, который бабку завалил. Думал, что его внутренний адвокат отмажет, а не вышло.
- Точно. А как ты думаешь, кто этот внутренний прокурор?
Шурик задумался.
- Не знаю... Наверно, я сам и есть. Какая-то моя часть. Кто ж еще.
- А внутренний адвокат, который тебя от него отмазывает?
- Наверно, тоже я сам. Хотя странно как-то выходит, что я сам на себя дело завожу и сам себя отмазываю.
- Ничего странного. Так всегда и бывает. Теперь представь, что этот твой внутренний прокурор тебя арестовал, все твои внутренние адвокаты облажались, и сел ты в свою собственную внутреннюю мусарню. Так вот, вообрази, что при этом остается кто-то четвертый, которого никто никуда не тащит, кого нельзя назвать ни прокурором, ни тем, кому он дело шьет, ни адвокатом. Который ни по каким делам никогда не проходит - типа и не урка, и не мужик, и не мусор.
- Ну представил.
- Так вот этот четвертый и есть тот, кто от вечного кайфа прется. И объяснять ему ничего про этот кайф не надо, понял?
- А кто этот четвертый?
- Никто.
- Его как-нибудь увидеть-то можно?
- Нет.
- Ну может не увидеть, а почувствовать хотя бы?
- Тоже нет.
- Так выходит, его и нет на самом деле?
- На самом деле, если хочешь знать, - сказал Володин, - этих прокуроров и адвокатов нет. Да и тебя, в сущности, тоже. Уж если кто-то и есть, так это он.

- Воистину, - печально сказал Володин, - мир этот подобен горящему дому.
- Какой там горящий дом, - с готовностью отозвался Шурик. - Пожар в бардаке во время наводнения.

Он уподобил дому душевнобольных мир этих постоянных тревог и страстей, этих мыслей ни о чем, этого бега в никуда.

Такова, с горечью думал я, окажется судьба всех искусств в том тупиковом тоннеле, куда нас тащит локомотив истории. Если даже балаганному чревовещателю приходится прибегать к таким трюкам, чтобы поддержать интерес к себе, то что же ждет поэзию? Ей совсем не останется места в новом мире - или, точнее, место будет, но стихи станут интересны только в том случае, если будет известно и документально заверено, что у их автора два хуя или что он, на худой конец, способен прочитать их жопой.

Дело в том, что в средние века на Румынию часто нападали всякие кочевники, и поэтому их крестьяне строили огромные землянки, целые подземные дома, куда сгоняли свой скот, как только на горизонте поднималось облако пыли. Сами они прятались там же, а поскольку эти землянки были прекрасно замаскированы, кочевники ничего не могли найти. Крестьяне, натурально, вели себя под землей очень тихо, и только иногда, когда их уж совсем переполняла радость от того, что они так ловко всех обманули, они, зажимая рот рукой, тихо-тихо хохотали. Так вот, тайная свобода, сказал этот румын, - это когда ты сидишь между вонючих козлов и баранов и, тыча пальцем вверх, тихо-тихо хихикаешь. Знаете, Котовский, это было настолько точное описание ситуации, что я в тот же вечер перестал быть русским интеллигентом. Хохотать под землей - это не для меня. Свобода не бывает тайной.

- На самом деле, - сказал он наконец, - для самогона нет ни блюдца, ни стакана, ни бутылки, а есть только он сам. Поэтому все, что может появиться или исчезнуть, - это набор пустых форм, которых не существует, пока самогон их не примет.

- Нету, Петька, никакой души ни у меня, ни у тебя, ни у штабс-капитана Овечкина. Это у души есть Овечкин, Чапаев, Петька. Про душу нельзя сказать, что она у всех разная, нельзя сказать, что у всех одна. Если и можно что-то про нее сказать, так это то, что ее тоже нет.
- Вот тут я уже совсем ничего не понимаю.
- Это такое дело, Петька... Тут и Котовский ошибся. Помнишь, была такая лампа с воском?
- Помню.
- Котовский понял, что формы нет. Но вот что воска нет, он не понял.
- Почему его нет?
- А потому, Петька, - слушай меня внимательно - потому что и воск, и самогон могут принять любую форму, но и сами они - всего лишь формы.
- Формы чего?
- Вот тут и фокус. Это формы, про которые можно сказать только то, что ничего такого, что их принимает, нет. Понимаешь? Поэтому на самом деле нет ни воска, ни самогона. Нет ничего. И даже этого "нет" тоже нет.

Мы выпили еще по стакану, и некоторое время я прислушивался к доносящейся из-за стены ружейной пальбе. Чапаев совершенно не обращал на нее внимания.
- Вы правда не боитесь? - спросил я.
- А ты что, Петька, чего-то боишься?
- Немного, - сказал я.
- А чего?
- Смерти, - сказал я. - Точнее, не ее самой, а... Не знаю. Я хочу спасти свое сознание. Чапаев засмеялся и покачал головой.
- Я что-то смешное сказал?
- Ну ты даешь, Петька. От тебя не ждал. Ты что ж, с такими мыслями в атаку ходил каждый раз? Это как если бы лежал клочок газеты под фонарем и думал, что он хочет спасти свет, в котором он лежит. Да и от чего ты хочешь спасать сознание?
Я пожал плечами.
- От небытия.
- А небытие разве не объект сознания?
- Опять началась софистика, - сказал я. - Даже если я клочок газеты, который думает, что хочет спасти свет, в котором он лежит, какая для меня разница, если я действительно так думаю и все это причиняет мне боль?
- Да ведь клочок не может думать. На нем просто напечатано курсивом: я хочу спасти свет фонаря. А рядом написано - о, какая боль, какая истома... Эх, Петька... Как тебе объяснить... Весь этот мир - это анекдот, который Господь Бог рассказал самому себе. Да и сам Господь Бог - то же самое.

- Практически, Петька, я тебе скажу, что, если ты боишься, нам обоим скоро хана. Потому что страх всегда притягивает именно то, чего ты боишься. А если ты ничего не боишься, ты становишься невидим. Лучшая маскировка - это безразличие. Если ты по-настоящему безразличен, никто из тех, кто может причинить тебе зло, про тебя просто не вспомнит и не подумает.

- Я одну вещь понял, - сказал я. - Свобода бывает только одна - когда ты свободен от всего, что строит ум. Эта свобода называется "не знаю". Вы совершенно правы. Знаете, есть такое выражение: "Мысль изреченная есть ложь". Чапаев, я вам скажу, что мысль неизреченная - тоже ложь, потому что в любой мысли уже присутствует изреченность.
- Это ты, Петька, хорошо изрек, - отозвался Чапаев.
- Как только я знаю, - продолжал я, - я уже не свободен. Но я абсолютно свободен, когда не знаю. Свобода - это самая большая тайна из всех.

личность человека похожа на набор платьев, которые по очереди вынимаются из шкафа, и чем менее реален человек на самом деле, тем больше платьев в этом шкафу.

Ом мани падме хум

Это знаменитое заклинание (invocation), формула весьма неправильно переведено востоковедами как «О, Драгоценность в Лотосе». Ибо, хотя и буквально ОМ есть слог, относящийся к божеству, ПАДМЕ означает ’в Лотосе’, и МАНИ есть драгоценный камень, - всё же ни сами слова, ни их символическое значение, таким образом, в самом деле, не переданы правильно. В этой наиболее священной изо всех священных формул, не только каждый слог обладает сокровенным могуществом, производящим определённый результат, но и всё это заклинание в целом имеет семь различных значений и может производить семь различных результатов, каждый из которых может отличаться от других.
Эти семеро значений и семеро результатов зависят от интонации, какая придаётся всей формуле и каждому из её слогов; и даже числовая величина букв добавляется или уменьшается в соответствии с тем или другим ритмом, которым в данном случае пользуются.
Знайте соответствующие числа основного принципа каждого элемента, изучите их взаимодействие и поведение в проявленной природе, - и закон соответствия приведёт вас к раскрытию величайших тайн макрокосмической жизни. Но, что бы прийти к макрокосмическому, вы должны изучить микрокосмос – Человека. ’Человек, познай Самого Себя’ – Халдейский Оракул.
Но изучать его нужно не в изоляции от ’Небесного Человека’ – Вселенной, а то мы спустимся в Чёрную Магию или провалимся в нашей попытке.
Так мистическая фраза ’Ом Мани Падме Хум’, при правильном её понимании, вместо того, что бы быть составленной из почти бессмысленных слов перевода, содержит ссылку на этот неразрывный союз между Человеком и Вселенной, выражающийся в семи различных видах и обладающий способностью семи различных применений к стольким же планам мысли и действия.
В каком бы аспекте мы не рассматривали её, она означает: ’Я есмь то, что Я есмь’; ’Я в тебе, и ты во мне’. В этом соединении и тесном союзе добрый и чистый человек становится Богом. Сознательно или бессознательно он вызовет или неумышленно послужит причиной неизбежных результатов.
Эта формула выбрана как орудие беспредельного могущества в руках Адепта и её потенциальности при произношении любым человеком.
Будьте осторожны, вы все, которые это читаете: не произносите этих слов попусту или когда вы в гневе, что бы вы ни стали первой жертвой или, что ещё хуже, не подвергли опасности тех, кого любите.

Для непосвященных масс и востоковедов фраза ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ означает просто ’О драгоценность в лотосе’. Эзотерически она означает – ’О, мой Бог внутри меня’. Да, в каждом человеческом существе есть Бог, ибо человек был и снова станет Богом. Эта фраза указывает на нерасторжимый союз между Человеком и Вселенной. Ибо Лотос есть всемирный символ Космоса, как абсолютного всего, а Драгоценность есть Духовный Человек, или Бог.